Святыни нашего храма

Праведный Феодор Ушаков родился 13 февраля 1745 года в сельце Бурнаково Романовского уезда Ярославской губернии. Происходил из небогатого древнего дворянского рода. Родители его — Федор Игнатьевич и Прасковья Никитична были людьми благочестивыми и глубоко верующими, главным условием воспитания детей они считали развитие в них религиозных чувств и высокой нравственности. Этому же способствовал и пример родного дяди – монаха Феодора, подвизавшегося в Санаксарском монастыре в далекой Мордовии.

В храме Богоявления-на-Острову, в трех верстах от Бурнаково, Федора крестили, здесь же в школе для дворянских детей он обучался грамоте и счету. В феврале 1761 года 16-летний Ушаков был зачислен в Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге, где прилежно постигал науки, проявляя особую склонность к арифметике, навигации и истории. Через пять лет учеба была завершена — молодой мичман принял присягу и получил назначение на Балтийский флот. Первые годы его службы прошли в интенсивной учебе под руководством опытных моряков. Благодаря своему усердию, пытливости ума, ревностному отношению к делу и высоким душевным качествам, молодой мичман Федор Ушаков успешно прошел эту первую школу морской практики и был переведен на юг, в Азовскую флотилию.

1775 год стал годом создания на Черном море регулярного линейного русского флота. За три года в 30 верстах от устья Днепра были выстроены адмиралтейство, порт и город Херсон. В августе 1783 года сюда прибыл 38-летний капитан второго ранга Федор Ушаков. А когда Крым был окончательно присоединен к России (в конце того же года), Екатерина II издала указ об устройстве на южных рубежах новых укреплений, в том числе и большой крепости Севастополь, с адмиралтейством, верфью для кораблей, портом и поселением. В августе 1785 года в Севастопольскую бухту вошел 66-пушечный линейный корабль «Святой Павел» с капитаном первого ранга Федором Ушаковым на борту.

Через два года — 11 августа 1787 года — Турция объявила России войну. Для ведения боевых действий были развернуты две русские армии, в задачу которых на первых порах входила охрана российской границы. И только флоту, базировавшемуся в Севастополе, были даны более широкие полномочия.

Вскоре произошла и первая генеральная баталия. Турецкий флот насчитывал 17 линейных кораблей и 8 фрегатов; в русской же эскадре, авангардом которой командовал капитан бригадирского ранга Федор Ушаков, было всего 2 линейных корабля и 10 фрегатов. И все же малочисленный русский флот впервые в открытом бою одержал победу над значительно превосходящими силами противника. Этому в большой степени способствовали личная храбрость, искусное владение тактикой и выдающиеся личные качества капитана Федора Ушакова, принявшего на себя руководство боем. Несомненное упование на помощь Божию и, как следствие, неустрашимость перед неприятелем — вот что было решающим во флотоводческом таланте капитана Ушакова.

Федор Ушаков

За первый год русско-турецкой войны молодой Черноморский флот одержал решительную победу, приведя Оттоманскую Порту «в чрезвычайный страх и ужас». 45-летний Федор Ушаков, получив чин контр-адмирала, в начале 1790 года был назначен командующим Черноморским флотом. Князь Потемкин-Таврический писал императрице: «Благодаря Бога, и флот и флотилия наши сильней уже турецких. Есть во флоте Севастопольском контр-адмирал Ушаков. Отлично знающ, предприимчив и охотник к службе. Он мой будет помощник».

Через полгода недалеко от Керченского пролива произошло очередное сражение, в котором эскадра Ушакова вновь одержала блистательную победу над вдвое превосходящими силами турок. Потемкин докладывал Екатерине: «Бой был жесток и для нас славен тем паче, что… контр-адмирал Ушаков атаковал неприятеля вдвое себя сильнее… разбил сильно и гнал до самой ночи… Контр-адмирал Ушаков отличных достоинств. Я уверен, что из него выйдет великий морской предводитель».

Турки жаждали реванша: к утру 28 августа турецкий флот стоял на якоре между Гаджибеем (впоследствии Одессой) и островом Тендра. Сюда же со стороны Севастополя вышла русская эскадра. Завидев русские корабли, турки, несмотря на превосходство в силе, стали спешно рубить канаты и в беспорядке отходить к Дунаю. Всю мощь бортовой артиллерии Ушаков обрушил на передовую часть турецкого флота. Флагманский корабль «Рождество Христово» вел бой с тремя кораблями противника, а затем и с флагманом турецкого флота — 74-пушечной «Капуданией». И опять удача сопутствовала русским — взрыв «Капудании» стал завершающим звеном в победе при Тендре.

По возвращении в Севастополь командующим Черноморским флотом Федором Ушаковым был отдан приказ: «Выражаю мою наипризнательнейшую благодарность и рекомендую завтрашний день для принесения Всевышнему моления за столь счастливо дарованную победу. Всем, кому возможно с судов, и священникам со всего флота быть в церкви святого Николая Чудотворца в 10 часов пополуночи, и по окончании благодарственного молебна выпалить с корабля “Рождество Христово” из 51 пушки».

Федор Ушаков

Через четыре года русско-турецкая война завершилась четвертой блистательной победой контр-адмирала Ушакова у мыса Калиакрия, за которую ему был пожалован орден святого Александра Невского. Один из сильнейших по тем временам турецкий флот был полностью уничтожен, и 29 декабря 1791 года в Яссах турки подписали мирный договор. Российское государство «твердою ногою встало на завоеванных им берегах Черного моря».

Еще в начале войны Федор Ушаков принял руководство над портом и городом Севастополем. Теперь, в мирное время, он организовал здесь ремонт боевых кораблей, строительство разных мелких судов, по его распоряжениям и при неустанном личном участии на берегах бухт строились пристани, перестраивалась небольшая соборная церковь святителя Николая — покровителя мореплавателей. Эти и другие работы часто оплачивал он сам из своего жалованья.

Теперь прославленный контр-адмирал, который «к вере отцов своих оказывал чрезвычайную приверженность», имел возможность регулярно посещать церковные службы. Сохранилось свидетельство о его жизни в Севастополе, когда он «каждый день слушал заутреню, обедню, вечерню и перед молитвами никогда не занимался рассматриванием дел военно-судных».

В начале 1793 года контр-адмирала Ушакова призвали в Петербург — Екатерина II пожелала видеть героя, стяжавшего громкую славу Отечеству, и «встретила в нем человека прямодушного, скромного, мало знакомого с требованиями светской жизни». За заслуги перед престолом и Отечеством императрица поднесла ему в дар золотой складень-крест с мощами святых угодников и пожаловала чин вице-адмирала.***

В 1796 году на Российский престол вступил император Павел I. В то время революционная Франция «обратилась к завоеванию и порабощению соседних держав». Вице-адмирал Ушаков получил приказ привести в боевую готовность Черноморский флот, а в начале августа 1798 года — высочайшее повеление «тотчас следовать и содействовать с турецким флотом противу зловредных намерений Франции». Взяв курс на Константинополь, российская эскадра скоро приблизилась к Босфору. Командующим объединенными силами был назначен вице-адмирал Ушаков.

Так началась его знаменитая Средиземноморская кампания, в которой он показал себя не только как великий флотоводец, но и как мудрый государственный деятель, милосердный христианин и благодетель освобожденных им народов.

Первой задачей было взятие Ионических островов, расположенных вдоль юго-западного побережья Греции, главный из которых — Корфу, имея и без того мощнейшие в Европе бастионы, был еще значительно укреплен французами и считался неприступным.

Командующий поступил премудро: он обратился с письменным воззванием к жителям островов — православным грекам, призывая их содействовать в «низвержении несносного ига» безбожников-французов. Ответом была повсеместная вооруженная помощь населения. Как ни сопротивлялись французы, наш десант решительными действиями освободил острова Цериго, Занте и Кефалонию…

10 ноября 1798 года Федор Ушаков писал в донесении: «Благодарение Всевышнему Богу, мы с соединенными эскадрами, кроме Корфу, все прочие острова от рук зловредных французов освободили». 18 февраля 1799 года, в 7 часов пополуночи начался штурм и Корфу — на следующий день крепость пала. Это был день великого торжества адмирала Ушакова, торжества его военного таланта и твердой воли, поддержанных храбростью и искусством его подчиненных, их доверием к своему победоносному предводителю и его уверенностью в их непоколебимом мужестве.

Командующий сошел на берег, «торжественно встреченный народом, не знавшим границ своей радости и восторга, и отправился в церковь для принесения Господу Богу благодарственного молебствия… А 27 марта, в первый день Святой Пасхи, адмирал назначил большое торжество, пригласивши духовенство сделать вынос мощей угодника Божиего Спиридона Тримифунтского. Народ собрался со всех деревень и с ближних островов».

За победу при Корфу император Павел I произвел Федора Ушакова в полные адмиралы. Это была последняя награда, полученная им от своих государей.

Как полномочный представитель России, адмирал Ушаков создал на Ионических островах такую форму правления, которая обеспечила всему народу «мир, тишину и спокойствие». Так образовалась Республика Семи Соединенных Островов — первое греческое национальное государство нового времени.

В то же время в Северной Италии русские под предводительством славного Александра Суворова громили «непобедимую» армию французов. Суворов просил адмирала Ушакова оказывать ему всемерную поддержку с юга. И два великих сына России, находясь в теснейшем взаимодействии, били французских республиканцев на суше и на море. Русские моряки и десантники взяли город Бари, где отслужили благодарственный молебен у мощей святителя Николая Чудотворца, затем Неаполь и 30 сентября 1799 года вошли в Рим.

Неаполитанский министр Мишуру восторженно писал адмиралу Ушакову: «За 20 дней небольшой русский отряд возвратил моему государству две трети королевства. Конечно, не было другого примера подобного события: одни лишь русские войска могли совершить такое чудо. Какая храбрость! Какая дисциплина! Какие кроткие, любезные нравы! Здесь боготворят их, и память о русских останется в нашем отечестве на вечные времена».

На очереди была Мальта, но на исходе 1799 года адмирал Федор Ушаков получил приказ императора Павла I о возвращении вверенной ему эскадры в Севастополь.

Жители Республики Семи Соединенных Островов прощались с адмиралом Ушаковым и его моряками, не скрывая слез. Сенат острова Корфу назвал его «освободителем и отцом своим». На золотом, осыпанном алмазами мече, поднесенном ему на прощанье, было написано: «Остров Корфу — адмиралу Ушакову». Столь же памятные и дорогие награды были и от других островов…

26 октября 1800 года эскадра адмирала Феодора Ушакова вошла в Севастопольскую бухту.***

В ночь на 11 марта 1801 года император Павел I был убит заговорщиками, на Российский престол взошел его сын Александр I. Политика России резко изменилась. И вскоре адмирал Федор Ушаков был переведен в Санкт-Петербург — при дворе возобладало мнение о ненужности большого флота для «сухопутной» России.

В 1804 году Федор Федорович составил подробнейшую записку о своем служении Российскому флоту, в которой как бы подытоживал свою деятельность: «Благодарение Богу, при всех означенных боях с неприятелем и во всю бытность оного флота под моим начальством на море, сохранением Всевысочайшей благости ни одно судно из оного не потеряно и пленными ни один человек из наших служителей неприятелю не достался (выделено мною. — О. Г.)».

Продолжая нести службу в должности главного командира Балтийского гребного флота и начальника Петербургских флотских команд, Федор Ушаков и эти обязанности исполнял с ревностью и усердием, как это вообще было ему свойственно. Кроме того, адмирал не забывал заботиться и о ближних: в его дом в Петербурге приходили за помощью многие. Одних он снабжал деньгами, одеждой, за других, особо нуждающихся, хлопотал перед именитыми сановниками; взял он на себя и заботу об осиротевших племянниках.

С болью Федор Федорович следил за происходящим в Европе: близился к завершению один из этапов франко-русской войны, готовился мир в Тильзите. Император Александр I вскоре сделается союзником Наполеона Бонапарта, а Ионические острова будут переданы «зловредным» французам…

19 декабря 1806 года легендарный адмирал подал императору прошение об отставке: «Душевные чувства и скорбь моя, истощившие крепость сил, здоровья, Богу известны — да будет воля Его святая. Все случившееся со мною приемлю с глубочайшим благоговением». Эти слова, венчающие ратный подвиг, славное и многотрудное служение родному Отечеству, свидетельствуют, что непобедимый воин был исполнен смирения и покорности воле Божией — это были чувства истинно христианские.

Отойдя от служебных дел, некоторое время он жил в Санкт-Петербурге, а в 1810 году переехал в деревню Алексеевка Темниковского уезда, вблизи Санаксарского Рождество-Богородичного монастыря. По свидетельству тогдашнего настоятеля монастыря иеромонаха Нафанаила, «адмирал Ушаков, сосед и знаменитый благотворитель Санаксарской обители… вел жизнь уединенную… по воскресным и праздничным дням приезжал для богомолья в монастырь к службам… В Великий пост живал в монастыре, в келлии… по целой седмице и всякую продолжительную службу с братией в церкви выстаивал… По временам жертвовал… обители значительные благотворения; также бедным и нищим творил всегдашние милостивые подаяния и вспоможения».

Началась Отечественная война 1812 года. На борьбу с французами поднялся весь народ — в Тамбовской губернии, как и везде, формировалось ополчение, начальником которого избрали Федора Федоровича Ушакова. Поблагодарив за оказанное доверие, адмирал отказался от этой чести по слабости здоровья. Вместе с тем на свои средства он устроил госпиталь для раненых, внес две тысячи рублей на формирование 1-го Тамбовского пехотного полка. Все, что имел, отдавал он «на вспомоществование ближним, страждущим от разорения злобствующего врага».

Остаток своих дней адмирал провел «крайне воздержанно и окончил жизнь свою как следует истинному христианину и верному сыну святой Церкви 1817 года октября 2-го дня и погребен по желанию его в монастыре подле сродника его из дворян, первоначальника обители сия иеромонаха Феодора по фамилии Ушакова же».***

После праведной кончины Феодора Ушакова прошло почти два столетия. Его подвижническая и высокодуховная жизнь не были забыты в родном Отечестве. В годы Великой Отечественной войны его имя, наряду с именами святых благоверных князей-воинов Александра Невского и Димитрия Донского, вдохновляло защитников Родины. Высшей наградой для воинов-моряков стал орден адмирала Ушакова.

В декабре 2000 года Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II благословил прославить адмирала Российского флота Феодора Ушакова в лике праведных местночтимых святых Саранской епархии. А в августе 2006 года в Саранске был освящен единственный в мире храм, посвященный святому моряку.

О, пресла́вный защи́тниче земли́ ру́сския и ве́ры Правосла́вныя усе́рдный побо́рниче, непобеди́ме во́ине Фео́доре! Ника́я благода́рственная словеса́, ниже́ изя́щная вити́йства довле́ют, во е́же просла́вити пра́ведное и ди́вное твое́ житие́, поне́же измла́да кре́пкую ве́ру во Христа́ и любо́вь ко оте́честву стяжа́в, благопло́дное прозябе́ние честны́х роди́телей яви́лся еси́. Сего́ бо ра́ди, Бо́жию да́ру тезоимени́т, стране́ свое́й в ско́рбныя времена́ бране́й про́тив иноплеме́нных показа́лся еси́. И́бо, пра́ведным воево́дам подража́я, не число́м и уме́нием то́кмо, но па́че ве́рою враги́ побежда́л еси́, си́лу благоче́стия и́стиннаго показу́я. Те́мже любо́вию к тебе́ распаля́еми, воспева́ем мно́гия доброде́тели твоя́: ве́лию любо́вь ко Го́споду и бли́жним, зане́ тех ра́ди живо́т полага́л еси́, чистоту́ ангелоподо́бную, та́ко вся воздержа́нием удиви́л еси́, нестяжа́ние и́стинное, и́бо блага́я и кра́сная ми́ра сего́ презре́л еси́. Ей, преблаже́нне Фео́доре, уго́дниче Бо́жий и благове́рный боля́рине царе́й правосла́вных, при́зри на убо́гое моле́ние на́ше, из грехо́внаго пле́на к тебе́ возноси́мое. Приклони́ на ми́лость Го́спода на́шего Иису́са Христа́, да не возда́ст по дела́м на́шим, но оба́че да́рует грехо́в оставле́ние, изба́вит от злых, находя́щих на ны, и пода́ст власте́м на́шем и наро́ду усе́рдное попече́ние, во́инству му́жество во ра́тех, наро́ду благоче́стие тре́звенное. И сподо́бит нас дости́гнути безмяте́жнаго приста́нища во Ца́рствии Небе́снем, иде́же со все́ми святы́ми прославля́ти бу́дем всесвято́е и́мя Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха во ве́ки веко́в. Ами́нь.

 
 

преподобный Феодор Санаксарский 

преподобноисповедник Александр Санаксарский

Пре­по­доб­ный Фе­о­дор Са­нак­сар­ский (в ми­ру дво­ря­нин Иван Иг­на­тье­вич Уша­ков) ро­дил­ся в 1718 го­ду в сель­це Бур­на­ко­во Ро­ма­нов­ско­го уез­да Яро­слав­ской про­вин­ции. Ро­ди­те­ли опре­де­ли­ли юно­шу на во­ин­скую служ­бу в гвар­дей­ский Пре­об­ра­жен­ский полк в Санкт-Пе­тер­бур­ге, где вско­ре он был про­из­ве­ден в сер­жан­ты. Во вре­мя обыч­но­го шум­но­го со­бра­ния гвар­дей­цев, в са­мый раз­гар ве­се­лья, один из юно­шей вне­зап­но упал за­мерт­во. Уви­дев умер­ше­го без по­ка­я­ния то­ва­ри­ща, Иоанн осо­знал непроч­ность мир­ско­го сча­стья. По­сле это­го, бу­дучи два­дца­ти лет от­ро­ду, Иван Уша­ков оста­вил бле­стя­щую сто­лич­ную жизнь гвар­дей­ско­го офи­це­ра и из­брал сте­зю от­шель­ни­ка. Бо­лее трех лет он в оди­но­че­стве под­ви­зал­ся в лес­ной ча­ще на бе­ре­гах Дви­ны, а за­тем в Пло­щан­ской пу­сты­ни Ор­лов­ской гу­бер­нии, в от­да­лен­ной лес­ной ке­ллии. Как не име­ю­щий пас­пор­та, Иоанн был взят сыск­ной ко­ман­дой и до­став­лен в Санкт-Пе­тер­бург. Шесть лет тяж­ких ис­пы­та­ний, ли­ше­ний и скор­бей из­ме­ни­ли его неузна­ва­е­мо. Он был сух и бле­ден ли­цом, одет во вла­ся­ни­цу, под­по­я­сан про­стым рем­нем. Но осо­бен­но по­ра­жа­ла всех ле­жа­щая на нем пе­чать глу­бо­ко­го сми­ре­ния. «Не вме­няю те­бе по­бе­га в про­сту­пок и жа­лую преж­ним чи­ном», – ска­за­ла им­пе­ра­три­ца Ели­за­ве­та Пет­ров­на. На это он от­ве­тил сми­рен­ной прось­бой – дать уме­реть мо­на­хом. По­сле трех­лет­не­го по­слуш­ни­че­ско­го ис­ку­са в Алек­сан­дро-Нев­ской Лав­ре 13 ав­гу­ста 1748 го­да трид­ца­ти­лет­ний Иоанн Уша­ков был по­стри­жен в мо­на­хи с име­нем Фе­о­дор.

Пре­по­доб­ный все­гда же­лал под­ви­зать­ся в Са­ров­ской оби­те­ли и в 1757 го­ду вы­ехал из Санкт-Пе­тер­бур­га. С ним вы­еха­ли неко­то­рые уче­ни­ки и уче­ни­цы. Ста­рец по­ме­стил уче­ниц в Ар­за­мас­ском де­ви­чьем Ни­коль­ском мо­на­сты­ре, а сам с уче­ни­ка­ми по­се­лил­ся в Са­ров­ской пу­сты­ни. Вско­ре уче­ни­цы пре­по­доб­но­го пе­ре­ве­де­ны бы­ли в Алек­се­ев­скую об­щи­ну, где жи­ли в стро­гом сле­до­ва­нии уста­ву, дан­но­му стар­цем.

Про­жив в Са­ров­ской пу­сты­ни два го­да, отец Фе­о­дор возы­мел на­ме­ре­ние воз­об­но­вить обед­нев­шую Са­нак­сар­скую оби­тель, на­хо­дя­щу­ю­ся в трех вер­стах от уезд­но­го го­ро­да Тем­ни­ко­ва, на ле­вом бе­ре­гу ре­ки Мок­ши. К при­ез­ду от­ца Фе­о­до­ра един­ствен­ная цер­ковь оби­те­ли бы­ла вет­ха и бед­на, де­ре­вян­ные ке­ллии и огра­да по­чти раз­ва­ли­лись, кров­ли сгни­ли. В стро­и­тель­стве от­цу Фе­о­до­ру по­мо­га­ли сред­ства­ми бла­го­тво­ри­те­ли, по­чи­тав­шие его за доб­ро­де­тель­ную жизнь в Алек­сан­дро-Нев­ской Лав­ре. Прео­свя­щен­ный Па­хо­мий, епи­скоп Там­бов­ский, при­звал к се­бе пре­по­доб­но­го и умо­лял его быть в Са­нак­са­ре на­сто­я­те­лем, при­няв свя­щен­ство. Ста­рец по сми­ре­нию от­ка­зы­вал­ся от хи­ро­то­нии, но, убеж­ден­ный епи­ско­пом, 13 де­каб­ря 1762 го­да был ру­ко­по­ло­жен в иеро­мо­на­ха. На­сто­я­те­лем пре­по­доб­ный Фе­о­дор был твер­дым и стро­гим. На бо­го­слу­же­ния по­свя­ща­лось в сут­ки ча­сов де­вять, а в вос­крес­ные и по­ли­е­лей­ные дни – де­сять и бо­лее то­го; при все­нощ­ном бде­нии до две­на­дца­ти. В церк­ви он тре­бо­вал раз­дель­но­го неспеш­но­го чте­ния. Ста­рец за­вел в оби­те­ли лич­ное ру­ко­во­ди­тель­ство бра­тии и пол­ное от­кро­ве­ние по­мыс­лов. Днем или но­чью вся­кий мог ид­ти к на­сто­я­те­лю. При вы­хо­де от стар­ца чув­ство­ва­лась на ду­ше сво­бо­да и ти­ши­на.

Пи­ща в оби­те­ли бы­ла са­мая гру­бая. На мо­на­стыр­ские по­слу­ша­ния вы­хо­ди­ли все, во гла­ве с на­сто­я­те­лем. Из­бе­гая по­во­дов тще­сла­вия, он не по­стил­ся бо­лее, чем бы­ло уста­нов­ле­но, и на брат­ской тра­пе­зе пи­тал­ся на­равне со все­ми, бе­ря все­го по­не­мно­гу.

Ко­гда бы­ли вы­ры­ты рвы в ос­но­ва­нии ка­мен­ной двух­этаж­ной церк­ви, во вре­мя мо­леб­на при­ле­тел рой пчел и сел на гор­нем ме­сте бу­ду­ще­го ал­та­ря, про­об­ра­зуя обиль­ную бла­го­дать в оби­те­ли и мно­же­ство мо­на­хов в ней. С тех пор от при­ле­тев­ше­го роя в оби­те­ли по­ве­лись пче­лы.

Но стар­ца вновь жда­ло тя­же­лое ис­пы­та­ние. По лож­но­му до­но­су тем­ни­ков­ско­го во­е­во­ды Нее­ло­ва ста­рец в 1774 го­ду был со­слан в Со­ло­вец­кий мо­на­стырь. Для до­про­сов отец Фе­о­дор был вы­зван в Во­ро­неж, а от­ту­да за­ехал в За­дон­ский мо­на­стырь к пре­бы­ва­ю­ще­му там на по­кое свя­ти­те­лю Ти­хо­ну. Он при­нял от­ца Фе­о­до­ра с ве­ли­кой лю­бо­вью; три дня про­дол­жа­лась меж­ду ни­ми ду­хов­ная бе­се­да. При отъ­ез­де свя­ти­тель Ти­хон про­во­жал от­ца Фе­о­до­ра через весь мо­на­стырь, низ­ко кла­ня­ясь на­по­сле­док. В Со­ло­вец­ком мо­на­сты­ре ста­рец про­жил де­вять лет в стро­гом за­клю­че­нии, нуж­да­ясь в са­мом необ­хо­ди­мом и ис­пы­ты­вая стра­да­ния от хо­ло­да и силь­но­го уга­ра. Не раз его ед­ва жи­во­го вы­но­си­ли из кел­лии и от­ти­ра­ли сне­гом. Но и в ме­сте за­клю­че­ния бра­тия Са­нак­сар­ской оби­те­ли и сест­ры Алек­се­ев­ской об­щи­ны не остав­ля­ли сво­е­го лю­би­мо­го на­став­ни­ка, ока­зы­вая ма­те­ри­аль­ную под­держ­ку и ис­пра­ши­вая его мо­литв.

На­ко­нец по хо­да­тай­ству мит­ро­по­ли­та Санкт-Пе­тер­бург­ско­го Гав­ри­и­ла и вы­со­чай­ше­му по­ве­ле­нию Ека­те­ри­ны II отец Фе­о­дор по­лу­чил пол­ную сво­бо­ду и воз­вра­тил­ся в Са­нак­сар­скую оби­тель. В лю­би­мой оби­те­ли ста­рец про­дол­жал усерд­но ра­бо­тать Гос­по­ду. По­сле непро­дол­жи­тель­ной бо­лез­ни отец Фе­о­дор скон­чал­ся в ночь на 19 фев­ра­ля 1791 г. Те­ло его, хо­тя и ле­жав­шее в теп­лой ке­ллии до по­гре­бе­ния, не из­да­ва­ло за­па­ха тле­ния. На мо­ги­ле пре­по­доб­но­го бы­ла по­ло­же­на ас­пид­но­го кам­ня пли­та с над­пи­сью: «Здесь по­гре­бен 73-лет­ний ста­рец иеро­мо­нах Фе­о­дор, по фа­ми­лии Уша­ков, воз­об­но­ви­тель Са­нак­сар­ско­го мо­на­сты­ря, ко­то­рый по­стри­жен в Алек­сан­дро-Нев­ской Лав­ре, про­дол­жал мо­на­ше­ское жи­тие 45 лет; со все­ми ви­да­ми ис­тин­но­го хри­сти­а­ни­на и доб­ро­го мо­на­ха 19 фев­ра­ля 1791 го­да скон­чал­ся».

Пле­мян­ник пре­по­доб­но­го Фе­о­до­ра Са­нак­сар­ско­го – бле­стя­щий фло­то­во­дец адми­рал Фе­дор Уша­ков, вый­дя в от­став­ку, так­же жил воз­ле Са­нак­сар­ско­го мо­на­сты­ря, скон­чал­ся в 1817 го­ду и был по­хо­ро­нен воз­ле сво­е­го дя­ди. Вме­сте со сво­им пре­по­доб­ным срод­ни­ком он про­слав­лен в ли­ке свя­тых Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви.

Па­мять пре­по­доб­но­го Фе­о­до­ра Са­нак­сар­ско­го празд­ну­ет­ся в день его кон­чи­ны – 19 фев­ра­ля (по ста­ро­му сти­лю; 4 мар­та, а в ви­со­кос­ный год 3 мар­та – по но­во­му сти­лю), а так­же в день об­ре­те­ния его мно­го­це­леб­ных мо­щей – 21 ап­ре­ля (4 мая н. ст.).

Преподобноисповедник Александр Санаксарский

11001

Преподобноисповедник Александр (в миру Георгий Андреевич Уродов) родился 4 апреля 1882 года в селе Невежкино Чембарского уезда Пензенской губернии в крестьянской семье.

В юные годы стал послушником в Санаксарском монастыре. 30 августа 1911 года он был пострижен в монашество с именем Александр в честь благоверного князя Александра Невского. Вскоре становится иеромонахом. Когда ему едва исполнилось тридцать лет, стал казначеем монастыря. В мае 1915 года скончался настоятель монастыря Архимандрит Августин, и братия на общем собрании тайным голосованием выбрала его в настоятели. Вскоре Архиепископ Кирилл (Смирнов), будущий Священномученик, возвел отца Александра в сан игумена. Ему в ту пору исполнилось только 33 года.

Не долго настоятельствовал в Санаксарском Рождества Богородицы монастыре игумен Александр. Он старался вернуть монастырь к тому строгому уставу, по которому жила обитель при известном подвижнике Феодоре Санаксарском (ныне причислен к лику святых). Не всем это нравилось. К тому же «дух времени» – безбожного, революционного – проник и в стены святой обители. Духовная судорога, прошедшаяся по всей России, не миновала и этот монастырь. Часть братии во главе с казначеем отцом Венедиктом стали писать на настоятеля доносы Архиерею и светским властям (впоследствии обвинения против отца Александра не подтвердились). На поводу у горстки смутьянов пошли и другие монахи. Игумена Александра сместили с должности настоятеля. Законно избранного настоятеля держали в одиночном заключении в келье. Место настоятеля занял бывший казначей отец Венедикт. Большевики одобрили смещение преданного Церкви игумена. Их больше устраивал новый настоятель. Потерпев гонение от лжебратии в своей обители, игумен Александр переходит в Казанскую епархию, где его духовный наставник, Владыка Кирилл (Смирнов), в то время уже Митрополит Казанский, назначает его наместником Седмиезерской пустыни в сане Архимандрита.

Летом 1922 года началась обновленческая смута. Архимандрит Александр активно выступил против «живоцерковников», он также был против изъятия церковных ценностей, осуществлявшегося властями. Он открыто отказался платить налоги за использование под церковь помещения, так как «соввласть не имеет права брать деньги за монастырские помещения». Нашлись иуды и лжесвидетели как из числа духовенства, так и из мирян. В результате отец Александр был арестован в 1928 году. Был обвинен в ведении антисоветской пропаганды и агитации. Виновным себя не признал. Его заключили в соловецкий концлагерь сроком на три года.

Когда закончился срок заключения, был выслан на Урал. А в 1938 году переехал в Кировскую область и служил настоятелем церкви села Соболевка Санчурского района Кировской области. Когда церковь закрыли, он остался жить в небольшом домике возле храма. Устроился на работу лесорубом в леспромхоз. Служил тайно у себя на дому. К нему обращались за духовной помощью жители не только этого села, но и окрестностей. Его почитали как старца и прозорливца. Жил он тихо, молитвенно, никто не слышал, чтобы он хоть на кого-то повысил голос. Местные жители вспоминают: «Он жил так, что у него и на койке-то ничего не было. Только фуфайка была. И вот хоть укутывайся, хоть в голову клади… Он, верно, все в молении был, а не во сне».

Следующий случай записан со слов восьмидесятитрехлетней Зои Ивановны Китаевой из Санчурска, он свидетельствует о строгом монашеском устроении отца Александра. Однажды раба Божия Евдокия, жившая за Волгой (это около ста километров от села Соболева), пришла к старцу, чтобы причаститься Святых Христовых Таин. «Они жили за Волгой, а мать ее тут, в Авдотьеве жила, — вспоминает Зоя Ивановна. – Вот она из-за Волги пришла причаститься. Причастилась у отца Александра и говорит: я зайду к маме, тут недалеко. А он ей не разрешил. Не дал благословения. Говорит: «Нет. Не ходи к маме. Вы сойдетесь – разговоры у вас будут всякие. А ты только сейчас причастилась». Булочка, говорит, у него была, кто-то дал ему, так он эту булочку мне отдал и говорит: «Иди с Богом. А к матери зайдешь в другой раз… А сейчас иди домой». Она его послушала, пошла домой.

Архимандрит Александр отошел ко Господу 14 августа 1961 года, на праздник Происхождения Честного и Животворящего Креста Господня. Среди поминаемых в этот день святых значится мученик Александр. Долгое время его могила была почитаема в округе. Но в селе, в котором он похоронен, сейчас осталось всего два дома. И постепенно почитание праведника в этом краю угасло. В это время и вспомнили о своем незаслуженно изгнанном игумене санаксарцы…

Останки праведника были обретены и перенесены в обитель, постановлением Священного Синода о канонизации Новомучеников и Исповедников на заседании Священного Синода Русской Православной Церкви от 6 октября 2001 года архимандрит Александр (Уродов: 1882-14 августа 1961) был причислен к лику святых и включен в Собор новомучеников и исповедников Российских ХХ века.

преподобный Феодор Санаксарский 

преподобноисповедник Александр Санаксарский

Молитва преподобному Феодору Санаксарскому

О, радосте наша! Пастырю наш, преподобне отче Феодоре! Воздыхаем из глубины сердца нашего и со слезами вопием ти: видиши наше неможение, во мраце страстей пребывание, сил душевных разслабление, своеволием обдержание, плотоугодием пленение и всякия добродетели обнищание! Виждь плач и недоумение наше! Вразуми ны и настави на спасения стези, испроси нам у великодаровитаго Бога нищеты нашея познание, слезное покаяние, нелицемерное смирение и в молитве непрестанное терпение, да сими благость Его к себе приклоним ко прощению грехов и сподобимся с тобою вечно пребывати во Царствии Небеснем, поюще и благословяще Всесвятую Троицу: Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Пре­по­доб­но­му­че­ни­ца ве­ли­кая кня­ги­ня Ели­са­ве­та ро­ди­лась 20 ок­тяб­ря 1864 го­да в про­те­стант­ской се­мье ве­ли­ко­го гер­цо­га Гес­сен-Дарм­штадт­ско­го Лю­дви­га IV и прин­цес­сы Али­сы, до­че­ри ан­глий­ской ко­роле­вы Вик­то­рии. В 1884 го­ду она вы­шла за­муж за ве­ли­ко­го кня­зя Сер­гея Алек­сан­дро­ви­ча, бра­та им­пе­ра­то­ра Рос­сий­ско­го Алек­сандра III.

Ви­дя глу­бо­кую ве­ру сво­е­го су­пру­га, ве­ли­кая кня­ги­ня всем серд­цем ис­ка­ла от­вет на во­прос – ка­кая же ре­ли­гия ис­тин­на? Она го­ря­чо мо­ли­лась и про­си­ла Гос­по­да от­крыть ей Свою во­лю. 13 ап­ре­ля 1891 го­да, в Ла­за­ре­ву суб­бо­ту, над Ели­са­ве­той Фе­о­до­ров­ной был со­вер­шен чин при­ня­тия в Пра­во­слав­ную Цер­ковь. В том же го­ду ве­ли­кий князь Сер­гей Алек­сан­дро­вич был на­зна­чен ге­не­рал-гу­бер­на­то­ром Моск­вы.

По­се­щая хра­мы, боль­ни­цы, дет­ские при­юты, до­ма для пре­ста­ре­лых и тюрь­мы, ве­ли­кая кня­ги­ня ви­де­ла мно­го стра­да­ний. И вез­де она ста­ра­лась сде­лать что-ли­бо для их об­лег­че­ния.

По­сле на­ча­ла в 1904 го­ду рус­ско-япон­ской вой­ны Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на во мно­гом по­мо­га­ла фрон­ту, рус­ским во­и­нам. Тру­ди­лась она до пол­но­го из­не­мо­же­ния.

5 фев­ра­ля 1905 го­да про­изо­шло страш­ное со­бы­тие, из­ме­нив­шее всю жизнь Ели­са­ве­ты Фе­о­до­ров­ны. От взры­ва бом­бы ре­во­лю­ци­о­не­ра-тер­ро­ри­ста по­гиб ве­ли­кий князь Сер­гей Алек­сан­дро­вич. Бро­сив­ша­я­ся к ме­сту взры­ва Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на уви­де­ла кар­ти­ну, по сво­е­му ужа­су пре­вос­хо­див­шую че­ло­ве­че­ское во­об­ра­же­ние. Мол­ча, без кри­ка и слез, стоя на ко­ле­нях в сне­гу, она на­ча­ла со­би­рать и класть на но­сил­ки ча­сти те­ла го­ря­чо лю­би­мо­го и жи­во­го еще несколь­ко ми­нут на­зад му­жа.

В час тя­же­ло­го ис­пы­та­ния Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на про­си­ла по­мо­щи и уте­ше­ния у Бо­га. На сле­ду­ю­щий день она при­ча­сти­лась Свя­тых Тайн в хра­ме Чу­до­ва мо­на­сты­ря, где сто­ял гроб су­пру­га. На тре­тий день по­сле ги­бе­ли му­жа Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на по­еха­ла в тюрь­му к убий­це. Она не ис­пы­ты­ва­ла к нему нена­ви­сти. Ве­ли­кая кня­ги­ня хо­те­ла, чтобы он рас­ка­ял­ся в сво­ем ужас­ном пре­ступ­ле­нии и мо­лил Гос­по­да о про­ще­нии. Она да­же по­да­ла го­су­да­рю про­ше­ние о по­ми­ло­ва­нии убий­цы.

Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на ре­ши­ла по­свя­тить свою жизнь Гос­по­ду через слу­же­ние лю­дям и со­здать в Москве оби­тель тру­да, ми­ло­сер­дия и мо­лит­вы. Она ку­пи­ла на ули­це Боль­шая Ор­дын­ка уча­сток зем­ли с че­тырь­мя до­ма­ми и об­шир­ным са­дом. В оби­те­ли, ко­то­рая бы­ла на­зва­на Мар­фо-Ма­ри­ин­ской в честь свя­тых се­стер Мар­фы и Ма­рии, бы­ли со­зда­ны два хра­ма – Мар­фо-Ма­ри­ин­ский и По­кров­ский, боль­ни­ца, счи­тав­ша­я­ся впо­след­ствии луч­шей в Москве, и ап­те­ка, в ко­то­рой ле­кар­ства от­пус­ка­лись бед­ным бес­плат­но, дет­ский при­ют и шко­ла. Вне стен оби­те­ли был устро­ен дом-боль­ни­ца для жен­щин, боль­ных ту­бер­ку­ле­зом.

10 фев­ра­ля 1909 го­да оби­тель на­ча­ла свою де­я­тель­ность. 9 ап­ре­ля 1910 го­да за все­нощ­ным бде­ни­ем епи­скоп Дмит­ров­ский Три­фон (Тур­ке­ста­нов; † 1934) по чи­ну, раз­ра­бо­тан­но­му Свя­тей­шим Си­но­дом, по­свя­тил на­сель­ниц в зва­ние кре­сто­вых се­стер люб­ви и ми­ло­сер­дия. Сест­ры да­ли обет, по при­ме­ру ино­кинь, про­во­дить дев­ствен­ную жизнь в тру­де и мо­лит­ве. На сле­ду­ю­щий день за Бо­же­ствен­ной ли­тур­ги­ей свя­ти­тель Вла­ди­мир, мит­ро­по­лит Мос­ков­ский и Ко­ло­мен­ский, воз­ло­жил на се­стер вось­ми­ко­неч­ные ки­па­ри­со­вые кре­сты, а Ели­са­ве­ту Фе­о­до­ров­ну воз­вел в сан на­сто­я­тель­ни­цы оби­те­ли. Ве­ли­кая кня­ги­ня ска­за­ла в тот день: «Я остав­ляю бле­стя­щий мир … но вме­сте со все­ми ва­ми я вос­хо­жу в бо­лее ве­ли­кий мир – в мир бед­ных и стра­да­ю­щих».

В Мар­фо-Ма­ри­ин­ской оби­те­ли ве­ли­кая кня­ги­ня Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на ве­ла по­движ­ни­че­скую жизнь: спа­ла на де­ре­вян­ной кро­ва­ти без мат­ра­са, ча­сто не бо­лее трех ча­сов; пи­щу упо­треб­ля­ла весь­ма уме­рен­но и стро­го со­блю­да­ла по­сты; в пол­ночь вста­ва­ла на мо­лит­ву, а по­том об­хо­ди­ла все па­ла­ты боль­ни­цы, неред­ко до рас­све­та оста­ва­ясь у по­сте­ли тя­же­ло­боль­но­го. Она го­во­ри­ла сест­рам оби­те­ли: «Не страш­но ли, что мы из лож­ной гу­ман­но­сти ста­ра­ем­ся усып­лять та­ких стра­даль­цев на­деж­дой на их мни­мое вы­здо­ров­ле­ние. Мы ока­за­ли бы им луч­шую услу­гу, ес­ли бы за­ра­нее при­го­то­ви­ли их к хри­сти­ан­ско­му пе­ре­хо­ду в веч­ность». Без бла­го­сло­ве­ния ду­хов­ни­ка оби­те­ли про­то­и­е­рея Мит­ро­фа­на Се­реб­рян­ско­го и без со­ве­тов стар­цев Оп­ти­ной Вве­ден­ской пу­сты­ни, дру­гих мо­на­сты­рей она ни­че­го не пред­при­ни­ма­ла. За пол­ное по­слу­ша­ние стар­цу она по­лу­чи­ла от Бо­га внут­рен­нее уте­ше­ние и стя­жа­ла мир в сво­ей ду­ше.

С на­ча­ла Пер­вой ми­ро­вой вой­ны Ве­ли­кая кня­ги­ня ор­га­ни­зо­ва­ла по­мощь фрон­ту. Под ее ру­ко­вод­ством фор­ми­ро­ва­лись са­ни­тар­ные по­ез­да, устра­и­ва­лись скла­ды ле­карств и сна­ря­же­ния, от­прав­ля­лись на фронт по­ход­ные церк­ви.

От­ре­че­ние им­пе­ра­то­ра Ни­ко­лая II от пре­сто­ла яви­лось боль­шим уда­ром для Ели­са­ве­ты Фе­о­до­ров­ны. Ду­ша ее бы­ла по­тря­се­на, она не мог­ла го­во­рить без слез. Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на ви­де­ла, в ка­кую про­пасть ле­те­ла Рос­сия, и горь­ко пла­ка­ла о рус­ском на­ро­де, о до­ро­гой ей цар­ской се­мье.

В ее пись­мах то­го вре­ме­ни есть сле­ду­ю­щие сло­ва: «Я ис­пы­ты­ва­ла та­кую глу­бо­кую жа­лость к Рос­сии и ее де­тям, ко­то­рые в на­сто­я­щее вре­мя не зна­ют, что тво­рят. Раз­ве это не боль­ной ре­бе­нок, ко­то­ро­го мы лю­бим во сто раз боль­ше во вре­мя его бо­лез­ни, чем ко­гда он ве­сел и здо­ров? Хо­те­лось бы по­не­сти его стра­да­ния, по­мочь ему. Свя­тая Рос­сия не мо­жет по­гиб­нуть. Но Ве­ли­кой Рос­сии, увы, боль­ше нет. Мы… долж­ны устре­мить свои мыс­ли к Небес­но­му Цар­ствию… и ска­зать с по­кор­но­стью: «Да бу­дет во­ля Твоя».

Ве­ли­кую кня­ги­ню Ели­са­ве­ту Фе­о­до­ров­ну аре­сто­ва­ли на тре­тий день свя­той Пас­хи 1918 го­да, в Свет­лый втор­ник. В тот день свя­ти­тель Ти­хон слу­жил мо­ле­бен в оби­те­ли.

С ней раз­ре­ши­ли по­ехать сест­рам оби­те­ли Вар­ва­ре Яко­вле­вой и Ека­те­рине Яны­ше­вой. Их при­вез­ли в си­бир­ский го­род Ала­па­евск 20 мая 1918 го­да. Сю­да же бы­ли до­став­ле­ны ве­ли­кий князь Сер­гей Ми­хай­ло­вич и его сек­ре­тарь Фе­о­дор Ми­хай­ло­вич Ре­мез, ве­ли­кие кня­зья Иоанн, Кон­стан­тин и Игорь Кон­стан­ти­но­ви­чи и князь Вла­ди­мир Па­лей. Спут­ниц Ели­са­ве­ты Фе­о­до­ров­ны от­пра­ви­ли в Ека­те­рин­бург и там от­пу­сти­ли на сво­бо­ду. Но сест­ра Вар­ва­ра до­би­лась, чтобы ее оста­ви­ли при ве­ли­кой кня­гине.

5(18) июля 1918 го­да уз­ни­ков но­чью по­вез­ли в на­прав­ле­нии де­рев­ни Си­ня­чи­хи. За го­ро­дом, на за­бро­шен­ном руд­ни­ке, и со­вер­ши­лось кро­ва­вое пре­ступ­ле­ние. С пло­щад­ной ру­га­нью, из­би­вая му­че­ни­ков при­кла­да­ми вин­то­вок, па­ла­чи ста­ли бро­сать их в шах­ту. Пер­вой столк­ну­ли ве­ли­кую кня­ги­ню Ели­са­ве­ту. Она кре­сти­лась и гром­ко мо­ли­лась: «Гос­по­ди, про­сти им, не зна­ют, что де­ла­ют!»

Ели­са­ве­та Фе­о­до­ров­на и князь Иоанн упа­ли не на дно шах­ты, а на вы­ступ, на­хо­дя­щий­ся на глу­бине 15 мет­ров. Силь­но из­ра­нен­ная, она ото­рва­ла от сво­е­го апо­столь­ни­ка часть тка­ни и сде­ла­ла пе­ре­вяз­ку кня­зю Иоан­ну, чтобы об­лег­чить его стра­да­ния. Кре­стья­нин, слу­чай­но ока­зав­ший­ся непо­да­ле­ку от шах­ты, слы­шал, как в глу­бине шах­ты зву­ча­ла Хе­ру­вим­ская песнь – это пе­ли му­че­ни­ки.

Несколь­ко ме­ся­цев спу­стя ар­мия адми­ра­ла Алек­сандра Ва­си­лье­ви­ча Кол­ча­ка за­ня­ла Ека­те­рин­бург, те­ла му­че­ни­ков бы­ли из­вле­че­ны из шах­ты. У пре­по­доб­но­му­че­ниц Ели­са­ве­ты и Вар­ва­ры и у ве­ли­ко­го кня­зя Иоан­на паль­цы бы­ли сло­же­ны для крест­но­го зна­ме­ния.

При от­ступ­ле­нии Бе­лой ар­мии гро­бы с мо­ща­ми пре­по­доб­но­му­че­ниц в 1920 го­ду бы­ли до­став­ле­ны в Иеру­са­лим. В на­сто­я­щее вре­мя их мо­щи по­чи­ва­ют в хра­ме рав­ноап­о­столь­ной Ма­рии Маг­да­ли­ны у под­но­жия Еле­он­ской го­ры.

Пре­по­доб­но­му­че­ни­ца ино­ки­ня Вар­ва­ра бы­ла кре­сто­вой сест­рой и од­ной из пер­вых на­сель­ниц Мар­фо-Ма­ри­ин­ской оби­те­ли в Москве. Бу­дучи ке­лей­ни­цей и сест­рой, са­мой близ­кой к ве­ли­кой кня­гине Ели­са­ве­те Фе­о­до­ровне, она не пре­воз­но­си­лась и не гор­ди­лась этим, а бы­ла со все­ми добра, лас­ко­ва и об­хо­ди­тель­на, и все лю­би­ли ее. В Ека­те­рин­бур­ге сест­ру Вар­ва­ру от­пу­сти­ли на сво­бо­ду, но и она, и дру­гая сест­ра – Ека­те­ри­на Яны­ше­ва про­си­ли вер­нуть их в Ала­па­евск. В от­вет на за­пу­ги­ва­ния Вар­ва­ра ска­за­ла, что го­то­ва раз­де­лить судь­бу сво­ей ма­туш­ки-на­сто­я­тель­ни­цы. Как бо­лее стар­шую по воз­рас­ту, в Ала­па­евск вер­ну­ли ее. Му­че­ни­че­скую кон­чи­ну она при­ня­ла в воз­расте око­ло 35 лет.

Па­мять пре­по­доб­но­му­че­ниц ве­ли­кой кня­ги­ни Ели­са­ве­ты и ино­ки­ни Вар­ва­ры со­вер­ша­ет­ся 5 (18) июля и в день Со­бо­ра но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков Рос­сий­ских.

О, вели́кая княги́не, свята́я преподобному́ченице Елисаве́то, Росси́йская похвало́, гра́да Москвы́ пресла́вное украше́ние и Святы́я Земли́ свяще́нное достоя́ние!
Ты во дни жития́ твоего́ ве́ру, наде́жду, любо́вь нело́жны стяжа́вши, милосе́рдием к стра́ждущим све́тло просия́ла еси́. Терпе́нием же скорбе́й и искуше́ний о́браз смире́ния бли́жним яви́вши, изгна́нием и страданьми житие́ увенча́ла еси́ и во Ца́рствии Небе́снем ны́не пребыва́еши.
Сего́ ра́ди мо́лим тя, страстоте́рпице свята́я, моли́твами твои́ми да́руй нам се́рдце смире́нное и покая́нное, милосе́рдие неоскудева́ющее, служе́ние бли́жним же́ртвенное, терпе́ние непоколе́блемое, му́жество в ско́рбех и обстоя́ниих неослабева́ющее, в стра́шный же час сме́ртный упова́ние тве́рдое на Го́спода на́шего Иису́са Христа́, Ему́же подоба́ет вся́кая сла́ва, честь и поклоне́ние со Безнача́льным Его́ Отце́м, и Пресвяты́м, Благи́м и Животворя́щим Его́ Ду́хом ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Малой родиной Серафима Саровского был город Курск. Преподобный происходил из известной, вполне обеспеченной купеческой семьи. Отец Серафима, Исидор Мошнин, был человеком благочестивым и набожным. По роду своей земной деятельности он владел кирпичными заводами, занимался торговлей, брал подряды на возведение домов и церквей. Мать Серафима, христианка Агафия Фотиевна, не уступала ему в добродетели, но особенно отличалась милосердием и вниманием к бедным.

От брака Исидора и Агафии Мошниных родилось трое детей: Параскева, Алексей и Прохор, будущий отец Серафим. Серафим появился на свет в 1754 году, в ночь с 19 на 20 июля. Считается, что имя Прохор было дано ему при Крещении в честь одного из семи диаконов, поставленных апостолами, день памяти которого отмечается 28 июля.

Отец Серафима, Исидор, умер достаточно рано, и вся тяжесть ответственности по содержанию и воспитанию детей легла на плечи вдовы. Она же взяла на себя бремя по управлению состоянием и делами, по завершению строительства храма во имя преподобного Сергия, начатого мужем.

Однажды, контролируя ход строительства, осматривая колокольню, Агафия взобралась на верх, а сопровождавший её Прохор, подойдя к краю, перевесился через перила, не удержался и упал с высоты. Мать в ужасе сбежала вниз, но, представ перед сыном, обнаружила его в здравии и невредимым. Так Бог явил Свое первое чудо над будущим светильником Русской земли.

В десятилетнем возрасте Прохор подвергся тяжелой болезни. Казалось бы, всё движется к неутешительному концу: некоторые даже и не рассчитывали на его выздоровление. Но вот, Прохору явилась Небесная Царица, пообещав исцеление. А немного спустя, когда по городу проносили Коренную икону Божией Матери, и когда, по причине внезапно нахлынувшего ливня, её, чтобы сократить путь, понесли через двор Мошниных, мать, сориентировавшись, быстро взяла своё чадо, вынесла его во двор и поднесла к чудотворному образу. Вскоре ребёнок пошёл на поправку, стал крепнуть и выздоровел. Так Бог явил в отношении Серафима второе чудо.

После этого Прохор взялся за обучение с ещё большим усердием, проводил много времени за чтением, научился писать.

Однажды Промысл Божий свёл его с Христа ради юродивым. Рассказывают, что встретив на улице Агафию с двумя сыновьями, тот, взглянув на Прохора, возвестил о его будущей славе угодника Божия. Впоследствии, общаясь с юродивым, Прохор впитал от него много хорошего и доброго.

В то время он часто посещал храм, много молился. Между тем он не уклонялся и от роли помощника матери в хозяйственных и торговых делах, исполнял надлежащую работу. Однако чем больше он возрастал возрастом духовным, тем больше осознавал, насколько трудно совмещать уединение, любовь и служение Богу с торговыми барышами и заботами мира.

На пути к монашеской жизни

Прохор всё больше мечтал о монашеской жизни. Зная и понимая религиозные устремления сына, помня произошедшие с ним чудеса, Агафия не препятствовала сыну, и скорее желала бы отпустить его, вверив Промыслу Божию, чем удерживать при себе материнскими слезами и укоризной. Считается, что окончательное решение, в этой связи, Прохор принял на семнадцатом году своей жизни.

С одной стороны, его влекла Саровская обитель, где к тому времени подвизалось много его земляков. Но с другой стороны, он желал помолиться при святых мощах преподобных Антония и Феодосия, ознакомиться с жизнью Киево-Печерских иноков, получить наставление и благословение от тамошних старцев. Туда он и отправился пешком, вместе с пятью богомольцами. Перед уходом мать благословила его медным крестом, с которым, затем, он не расставался, и который носил на груди всю свою земную жизнь.

Добравшись до Киева, путники выяснили, что в Китаевской пустыни подвизается прозорливец, Досифей. К нему и направился Прохор. Старец, прозрев волю Божью, дал ему напутственное увещание, указал на необходимость непрестанно хранить память о Боге и призывать имя Господа, и благословил на подвижничество в Саровской пустыни.

После этого Прохор вернулся на время домой, в Курск, прожил там несколько месяцев. Как ни горько было Агафьи вновь расставаться со своим сыном, она вновь благословила его, а он снова ушёл: туда, где давно уже пребывал своим сердцем.

После долгой и трудной дороги он, наконец, прибыл в обитель. Это случилось 20 ноября 1778 года.

Начало монашеских подвигов преподобного Серафима Саровского

Игумен обители, старец Пахомий, вверил духовное попечительство над Прохором мудрому и опытному подвижнику, казначею, старцу Иосифу. Первоначально Прохору было назначено послушание келейника. По мере дальнейшего пребывания одно послушание сменялось другим. Прохор безропотно и усердно трудился как в хлебне, так и в просфорне, и в столярке; исполнял обязанности будильщика, затем пономаря, вместе с братиями заготавливал дрова.

Прохор много молился, читал, соблюдал воздержание. Имея в уме примеры из жизни великих пустынножителей и тяготея к уединению, он испросил благословения, чтобы в свободные от послушания и обязанностей часы уединяться в лесу. Там соорудил для себя небольшой шалаш и предавался в нём богомыслию и молитве.

Примерно через 2 года по вступлении в обитель, Прохор заболел и распух. Эта болезнь, предположительно — водянка, продолжалась на протяжении почти что трёх лет. Заболевание Прохора было настолько серьезным, что стали опасаться за его жизнь. Но благодатью Божьей он был исцелен: однажды, по причащении Святых Христовых Тайн, ему, в сопровождении апостолов Петра и Иоанна, явилась Божья Матерь, и после Её чудесного вмешательства болезнь отступила.

Впоследствии, на месте совершения этого чуда стали возводить больничный корпус, а при нем — церковь. Утверждают, что место явления Богородицы пришлось на алтарь возводимого храма. Для строительства был разрешен финансовый сбор. Прохор с охотою принял на себя послушание сборщика. Обходя с этой целью разные места, он добрался до Курска, где встретился с близкими. Его брат, Алексей, внёс в строительство немалую лепту. После этого Прохор вернулся в обитель. Будучи искусным столяром, он собственноручно изготовил для церкви престол.

13 августа 1786 года игумен Пахомий постриг Прохора в сан инока. С этого времени за Прохором утвердилось новое имя — Серафим. А немного спустя, 27 октября 1786 года, епископом Владимирским и Муромским, преосвященным Виктором, Серафим был посвящён в сан иеродиакона. Утверждают, что в период диаконского служения он не раз созерцал на Божественной литургии ангельские силы.

2 сентября 1793 году епископ Феофил рукоположил Серафима во иеромонаха. Примерно через год почил отец Пахомий. Перед этим он поручил отцу Серафиму попечение о Дивеевских сестрах, о чем, в свою очередь, его перед смертью просила их настоятельница, старица Агафья Мельгунова.

С этого времени отец Серафим, подготовленный Промыслом к жизни в уединении, испросил благословения у нового настоятеля, отца Исаии на пустынножительство. Это произошло через 16 лет по прибытии Прохора в обитель. Помимо внутренних причин, данному решению способствовала телесная болезнь преподобного. От непрестанных пастырских трудов и коленопреклоненных келейных молитв ноги отца Серафима покрылись ранами и распухли; ему тяжело было нести монастырское послушание.

Отшельническая жизнь преподобного Серафима

Преподобный Серафим поселился примерно в пяти верстах от обители, на берегу речки Саровки, в деревянной келье, располагавшейся на возвышенном месте в глухом, безлюдном лесу.

Живя в уединении, святой много молился, совершал богослужение, читал, возделывал небольшой огород. Носил он одну убогую одежду, а за плечами — суму со Святым Евангелием. В канун воскресных и праздничных дней он возвращался в обитель, исповедовался, причащался, беседовал с нуждавшимися в общении с ним.

Несмотря на некоторую труднодоступность жилища Серафима, люди приходили к нему и туда: кто за утешением, кто за советом и благословением. Считая для себя неудобным общение с лицами женского пола, и в то же время считая, что отказ в назидании может нарушить Божественную волю, Серафим обратился с молитвой к Пресвятой Богородице и Господу, чтобы Он дал ему особое знамение. По преданию, в ответ на молитву святого через непродолжительный срок тропинка, ведущая к келье, была завалена сучьями могучих деревьев. Видя это, отец Серафим пал перед Богом и воздал Ему благодарение и хвалу.

Сообщают, что воздвигая брань против подвижника Серафима, диавол стремился нагнать на него страх: то являл ему вой дикого зверя, то большую толпу, то гроб с мертвецом, то поднимал его в воздух и бросал с силой вниз, от чего его спасал Ангел-Хранитель.

А однажды, 12 сентября 1804 года, когда преподобный заготавливал для хозяйства дрова, к нему подошли трое злодеев и потребовали у него денег, полагая, что Серафим хранит у себя материальные пожертвования. Преподобный встретил опасность с глубоким христианским смирением: не стал сопротивляться разбойникам, хотя и держал в руках топор. Когда же он опустил топор, один из разбойников поднял его и ударил святого обухом по голове. После этого незваные гости принялись избивать преподобного, несмотря на то, что от удара он лишился сознания. Потом его оттащили к дому, связали и обыскали, перевернули всю келью, но никаких богатств не нашли. Затем на них напал ужас и они убежали.

Придя в себя, отец Серафим самостоятельно освободился от пут, воздал хвалу Богу и, уповая на Его милость, взмолился о прощении обидчиков. Кое-как, превозмогая себя, он добрёл до обители. Восемь дней Серафим страшно страдал, не принимал пищи, не мог даже спать. Когда прибыли вызванные из Арзамаса врачи, они обнаружили: голова преподобного пробита, ребра изломаны, тело изранено. К окончанию осмотра отец Серафим впал в забытье и удостоился очередного явления Божьей Матери. Она пришла с апостолами: Петром и Иоанном. Взглянув на Серафима, Пресвятая обратилась к апостолам со словами: «Сей от рода нашего». Серафим исполнился чрезвычайной радости, а к вечеру встал с постели, попросил пищи и подкрепился. Постепенно его состояние улучшилось. Тем не менее, следы того жестокого преступления, в частности сутулость, отпечатлелись на всю жизнь. Отныне святой Серафим при ходьбе подпирался на мотыгу или топор.

Спустя пять месяцев Серафим, испросив благословения, возвратился в уединение. А вскоре поймали разбойников. Они оказались крепостными крестьянами. Негодованию жителей не было предела. Злодеев хотели подвергнуть суду, но отец Серафим упросил отца Исаию и их помещика, Татищева, помиловать их, что и было исполнено. Между тем, уйдя от суда человеческого, они не ушли от Суда Правды Божьей. После того как сгорели их дома, они сами пришли к преподобному, умоляя его о прощении и молитвах за них.

Помимо прочих знамений, происходивших при участии святого Серафима и указывавших на особое благоволение к нему Бога, называют его отношения с дикими животными, коих он кормил от своего небогатого стола. Среди прочих частым гостем преподобного отца был медведь. По словам очевидца, однажды он наблюдал, как святой Серафим, сидя на колоде, кормил медведя сухариками, после чего зверь, налакомившись, развернулся и ушёл в лес.

Когда в 1806 году отец Исаия ослаб и уволился от руководства, братия хотели было избрать на его место отца Серафима. Это было уже вторым предложением преподобному взять на себя роль настоятеля (первое поступило ещё раньше, когда освободилось место архимандрита в Алтыре). Но преподобный отклонил и его.

После смерти Исаии, наступившей в 1807 году, отец Серафим избрал для себя ещё более суровый аскетический подвиг — молчальничество. В нём святой пребывал в продолжении трех лет. Посетителей он больше не принимал, а если кто, вдруг, встречался в лесу, он падал ниц и не поднимал лица, пока тот не уходил. Преподобный всё реже посещал свою обитель, иногда не появлялся там даже по праздникам.

На полпути между обителью и кельей лежал огромный гранитный валун. На протяжении тысячи суток отец Серафим каждую ночь приходил к этому камню и, стоя на ногах либо на коленях, воздев руки к Небу, молился. Ещё один камень располагался в келье, там он молился днём, прерываясь лишь для принятия пищи и необходимого отдохновения.

Новый затвор

Многое изменилось в жизни Серафима с решением отца Нифонта, поддержанного другими отцами: обязать Серафима посещать монастырь по воскресным и праздничным дням, причащаться Святых Христовых Тайн; или же, если здоровье не позволяет ему совершать регулярные переходы, повелеть возвратиться в обитель и жить в монастырской келье.

Выбор был не велик. Исполняя условие послушания, преподобный вернулся. Это случилось 8 мая 1810 года. Однако же, испросив благословение, Серафим продолжал жить затворником, но уже внутри монастырской ограды. Святые Дары ему приносили в келию. В этот период старец изготовил себе гроб и расположил его в сенях. После пяти лет такого затворничества, он начал его ослаблять, чтоб служить людям, нуждавшимся в его наставлениях и молитвах. Утверждают, что в этот период отцу Серафиму вновь явилась Небесная Царица, по некоторым сведениям, с Онуфрием Великим и Петром Афонским, потребовав служить людям.

Полагают, что старец носил под одеждой тяжелые вериги. По другой версии тяжесть вериг заменяла тяжесть большого пятивершкового креста.

Организация Дивеевской обители.

В 1825 году, 25 ноября, в день памяти святых Климента Римского и Петра Александрийского Богородица, в сонном видении, посетила отца Серафима вместе с названными Божьими угодниками, и сообщила, что он может выйти из затвора. Примерно в это время отца Серафима начали посещать сестры из Дивеевской общины.

Имел он беседу и с их начальницей, старицей Ксенией Михайловной. Количество сестер к тому времени увеличилось, и было уместно увеличить владения. Отец Серафим предложил ей изменить устав общины, отличавшийся строгостью. Но она отказалась. Преподобный не вмешивался в дела их общины, посчитав, что заповеданное ему попечение об общине больше не лежит на его совести, или, по крайней мере, на то должно открыться особое Божье произволение.

После получения от отца Нифонта благословения на жизнь в пустыньке, Серафим пошел в лес. Это был всё тот же день, 25 ноября 1825 года. Повествуют, что по дороге, он стал свидетелем очередного явления Божьей Матери. На сей раз при Ней находились два апостола: Петр и Иоанн Богослов. Когда Дева ударила жезлом о землю, из земли хлынул фонтан светлой воды. Пресвятая Владычица напомнила преподобному о его обязательстве, связанном с просьбой Агафьи Мельгуновой, поручением отца Пахомия, и сообщила о необходимости устроения Дивеевской обители на том месте, где указано.

По распоряжению Богородицы преподобный должен был взять из общины Ксении восемь сестер, и на назначенном месте, в задах села Дивеево, основать обитель, в которую смогут вступать лишь девицы. Требовалось оградить это место канавой и валом, поставить мельницу, выстроить кельи, а затем — церковь. Кроме того, Божья Матерь дала для обители новый устав и обещала взять её под Свое покровительство.

На том месте, где располагались Её стопы и забил целительный источник, был сооружен колодец, впоследствии названный Серафимовым. Сам Серафим сделал это место местом своего подвига. По воскресным же и праздничным дням он оставался в монастыре. Количество посетителей отца Серафима весьма возросло. Он старался выслушивать их с должным вниманием.

9 декабря 1826 года заложили основание мельницы, а в июле состоялся первый помол.

Кончина преподобного Серафима

Последнее, в земной жизни, явление Богородицы преподобному старцу произошло ранним утром, в Праздник Благовещения, 25 марта 1831 года. Отцу Серафиму было сообщено, что его земные подвиги близятся к завершению. Готовясь к отшествию, старец предупредил ближних, что скоро оставит сей мир.

В 1833 году, в первый его день, Серафим несколько раз выходил к тому месту, которое выбрал для своего захоронения, и долго молился. На следующий день его нашли почившим, стоящим на коленях. Очевидцем чуда, сопутствующего блаженной кончине Серафима Саровского, по милости Божией, стал известный молитвенник, старец Филарет Глинский. «Ночью, 2 января 1833 года, стоя на крыльце своей келлии, отец Филарет Глинский увидел сияние на небе и чью-то душу, с пением возносимую Ангелами на Небо. Долго смотрел он на это чудное видение. Подозвав к себе некоторых братий, оказавшихся тут, показал им необыкновенный свет и, подумав, сказал: «Вот как отходят души праведных! Ныне в Сарове почил отец Серафим». Видеть сияние сподобились только двое из братии. После узнали, что, действительно, в ту самую ночь скончался отец Серафим» (Глинский патерик). В дальнейшем тело праведника было положено во гроб, сделанный им заблаговременно и собственноручно, и предано земле, подле алтаря соборного храма.

О, пречу́дный о́тче Серафи́ме, вели́кий Саро́вский чудотво́рче, всем прибега́ющим к тебе́ скоропослу́шный помо́щниче! Во дни земна́го жития́ твоего́ никто́же от Тебе́ тощ и неуте́шен оты́де, но всем в сла́дость бысть ви́дение ли́ка твоего́ и благоуве́тливый глас слове́с твои́х. К сим же и дар исцеле́ний, дар прозре́ния, дар немощны́х душ врачева́ния оби́лен в тебе яви́ся. Егда́ же призва́ тя Бог от земны́х трудо́в к Небе́сному упокое́нию, николи́же любы́ твоя́ преста́ от нас, и невозмо́жно есть исчи́слити чудеса́ твоя́, умно́жившася, я́ко зве́зды небе́сныя: се бо по всем конце́м земли́ на́шея лю́дем Бо́жиим явля́ешися и да́руеши им исцеле́ния. Те́мже и мы вопие́м ти: о прети́хий и кро́ткий уго́дниче Бо́жий, дерзнове́нный к Нему́ моли́твенниче, николи́же призыва́ющия тя отрева́яй! Вознеси́ о нас благомо́щную твою́ моли́тву ко Го́споду сил, да да́рует нам вся благопотре́бная в жи́зни сей и вся к душе́вному спасе́нию поле́зная, да огради́т нас от паде́ний грехо́вных и и́стинному покая́нию да научи́т нас, во е́же безпреткнове́нно вни́ти нам в ве́чное Небе́сное Ца́рство, иде́же ты ны́не в незаходи́мей сия́вши сла́ве, и та́мо воспева́ти со все́ми святы́ми Живонача́льную Тро́ицу во ве́ки веко́в. Аминь.

27 ап­ре­ля 1877 го­да в го­ро­де Кер­чи в се­мье про­ви­зо­ра Фе­лик­са Ста­ни­сла­во­ви­ча Вой­но-Ясе­нец­ко­го и его же­ны Ма­рии Дмит­ри­ев­ны ро­дил­ся тре­тий сын Ва­лен­тин. Все­го же в се­мье Вой­но-Ясе­нец­ких бы­ло пя­те­ро де­тей: Па­вел, Оль­га, Ва­лен­тин, Вла­ди­мир и Вик­то­рия. Отец был бла­го­че­сти­вым ка­то­ли­ком и дер­жал­ся несколь­ко от­стра­нен­но от осталь­ной, вос­пи­тан­ной в пра­во­слав­ном ду­хе, ча­сти се­мьи. Ис­крен­ние мо­лит­вы ро­ди­те­лей Ва­лен­тин на­блю­дал с ран­не­го дет­ства, что, несо­мнен­но, по­вли­я­ло на фор­ми­ро­ва­ние его ми­ро­воз­зре­ния.

Сам он вспо­ми­нал об этом так: «Мой отец был ка­то­ли­ком, весь­ма на­бож­ным, он все­гда хо­дил в ко­стел и по­дол­гу мо­лил­ся до­ма…», «Мать усерд­но мо­ли­лась до­ма» и да­лее: «Ес­ли мож­но го­во­рить о на­след­ствен­ной ре­ли­ги­оз­но­сти, то, ве­ро­ят­но, я ее на­сле­до­вал глав­ным об­ра­зом от очень на­бож­но­го от­ца. Отец был че­ло­ве­ком уди­ви­тель­но чи­стой ду­ши, ни в ком не ви­дел ни­че­го дур­но­го, всем до­ве­рял…». Маль­чик рос в ат­мо­сфе­ре хри­сти­ан­ской люб­ви и по­слу­ша­ния. С дет­ства он от­ли­чал­ся спо­кой­ным и твер­дым ха­рак­те­ром, ра­но про­явил ху­до­же­ствен­ные на­клон­но­сти, окон­чил од­новре­мен­но гим­на­зию и ху­до­же­ствен­ную шко­лу и стал го­то­вить­ся к эк­за­ме­нам в Ака­де­мию ху­до­жеств.

По окон­ча­нии гим­на­зии во­сем­на­дца­ти­лет­не­му Ва­лен­ти­ну был по­да­рен Но­вый За­вет. Вот как вспо­ми­на­ет об этом свя­ти­тель в ме­му­а­рах: «Пра­виль­ное пред­став­ле­ние о Хри­сто­вом уче­нии я… вы­нес из усерд­но­го чте­ния все­го Но­во­го За­ве­та, ко­то­рый, по доб­ро­му ста­ро­му обы­чаю, я по­лу­чил от ди­рек­то­ра гим­на­зии при вру­че­нии мне ат­те­ста­та зре­ло­сти как на­пут­ствие в жизнь. Очень мно­гие ме­ста этой Свя­той Кни­ги, со­хра­няв­шей­ся у ме­ня де­сят­ки лет, про­из­ве­ли на ме­ня глу­бо­чай­шее впе­чат­ле­ние. Они бы­ли от­ме­че­ны крас­ным ка­ран­да­шом. Но ни­что не мог­ло срав­нить­ся по огром­ной си­ле впе­чат­ле­ния с тем ме­стом Еван­ге­лия, в ко­то­ром Иисус, ука­зы­вая уче­ни­кам на по­ля со­зрев­шей пше­ни­цы, ска­зал им: Жат­вы мно­го, а де­ла­те­лей ма­ло. Итак, мо­ли­те Гос­по­ди­на жат­вы, чтобы вы­слал де­ла­те­лей на жат­ву Свою (Мф.9:37). У ме­ня бук­валь­но дрог­ну­ло серд­це, я мол­ча вос­клик­нул: «О Гос­по­ди! Неуже­ли у Те­бя ма­ло де­ла­те­лей?!“. Поз­же, через мно­го лет, ко­гда Гос­подь при­звал ме­ня де­ла­те­лем на ни­ву Свою, я был уве­рен, что этот еван­гель­ский текст был пер­вым при­зы­вом Бо­жи­им на слу­же­ние Ему».

Го­то­вясь стать ху­дож­ни­ком, Вой­но-Ясе­нец­кий увле­чен­но за­ни­мал­ся ри­со­ва­ни­ем, но, в от­ли­чие от сво­их то­ва­ри­щей по за­ри­сов­кам, он вы­би­рал не пей­за­жи окрест­но­стей Ки­е­ва и не жан­ро­вые сце­ны. Ва­лен­ти­на влек­ла ду­хов­ная сто­ро­на жиз­ни: «В это вре­мя впер­вые про­яви­лась моя ре­ли­ги­оз­ность. Я каж­дый день, а ино­гда и два­жды в день ез­дил в Ки­е­во-Пе­чер­скую Лав­ру, ча­сто бы­вал в ки­ев­ских хра­мах и, воз­вра­ща­ясь от­ту­да, де­лал за­ри­сов­ки то­го, что ви­дел в Лав­ре и хра­мах. Я сде­лал мно­го за­ри­со­вок, на­брос­ков и эс­ки­зов мо­ля­щих­ся лю­дей, лавр­ских бо­го­моль­цев, при­хо­див­ших ту­да за ты­ся­чу верст, и то­гда уже сло­жи­лось то на­прав­ле­ние ху­до­же­ствен­ной де­я­тель­но­сти, в ко­то­ром я ра­бо­тал бы, ес­ли бы не оста­вил жи­во­пи­си. Я по­шел бы по до­ро­ге Вас­не­цо­ва и Несте­ро­ва, ибо уже яр­ко опре­де­ли­лось ос­нов­ное ре­ли­ги­оз­ное на­прав­ле­ние в мо­их за­ня­ти­ях жи­во­пи­сью».

Од­на­ко во вре­мя всту­пи­тель­ных эк­за­ме­нов в Пе­тер­бург­скую Ака­де­мию ху­до­жеств юно­шей овла­де­ло тя­же­лое раз­ду­мье о том, пра­виль­ный ли жиз­нен­ный путь он из­би­ра­ет: «Недол­гие ко­ле­ба­ния кон­чи­лись ре­ше­ни­ем, что я не впра­ве за­ни­мать­ся тем, что мне нра­вит­ся, но обя­зан за­ни­мать­ся тем, что по­лез­но для стра­да­ю­щих лю­дей», – вспо­ми­нал свя­ти­тель.

По­доб­ный вы­бор пу­ти – по­мощь и про­све­ще­ние на­ро­да – со­от­вет­ство­вал рас­про­стра­нен­ным в то вре­мя в сре­де рус­ской ин­тел­ли­ген­ции на­род­ни­че­ским иде­ям. Ча­сто на­род­ни­че­ство свя­зы­ва­лось с тол­стов­ством. Но от тол­стов­ства Ва­лен­ти­на от­толк­нул сам Тол­стой бро­шю­рой «В чем моя ве­ра?». Свя­ти­тель вспо­ми­нал об этом так: «Од­на­ко мое тол­стов­ство про­дол­жа­лось недол­го, толь­ко лишь до то­го вре­ме­ни, ко­гда я про­чел его за­пре­щен­ное, из­дан­ное за гра­ни­цей со­чи­не­ние «В чем моя ве­ра?», рез­ко от­толк­нув­шее ме­ня из­де­ва­тель­ством над пра­во­слав­ной ве­рой. Я сра­зу по­нял, что Тол­стой – ере­тик, весь­ма да­ле­кий от под­лин­но­го хри­сти­ан­ства. И хоть увле­че­ние тол­стов­ством без­воз­врат­но ушло, но оста­лось ис­крен­нее же­ла­ние по­слу­жить сво­е­му на­ро­ду, чтобы об­лег­чить его стра­да­ния».

По мне­нию Ва­лен­ти­на, по­лез­ной для стра­да­ю­щих лю­дей бы­ла ме­ди­ци­на, так как имен­но в ме­ди­цин­ской по­мо­щи осо­бен­но нуж­да­лась рос­сий­ская глу­бин­ка. Но осу­ще­ствить свое ре­ше­ние и на­чать уче­бу на ме­ди­цин­ском фа­куль­те­те Ва­лен­ти­ну Вой­но-Ясе­нец­ко­му уда­ет­ся не сра­зу: еще год он про­учил­ся в ху­до­же­ствен­ной шко­ле в Мюн­хене, за­тем (в 1897–1898 го­дах) на юри­ди­че­ском фа­куль­те­те Ки­ев­ско­го уни­вер­си­те­та.

В 1898 го­ду он по­сту­па­ет на ме­ди­цин­ский фа­куль­тет. Учил­ся Ва­лен­тин на од­ни пя­тер­ки и рез­ко вы­де­лял­ся сре­ди сту­ден­тов пре­вос­ход­но вы­пол­нен­ны­ми пре­па­ра­ци­я­ми тру­пов: «Из неудав­ше­го­ся ху­дож­ни­ка я стал ху­дож­ни­ком в ана­то­мии и хи­рур­гии… мои то­ва­ри­щи еди­но­глас­но ре­ши­ли, что я бу­ду про­фес­со­ром ана­то­мии, и ока­за­лись пра­вы, хо­тя я и про­те­сто­вал про­тив их пред­ска­за­ний». На чет­вер­том и пя­том кур­сах он увлек­ся глаз­ны­ми бо­лез­ня­ми. Из мас­сы сту­ден­тов его вы­де­ля­ли вы­со­кие мо­раль­ные тре­бо­ва­ния к се­бе и дру­гим, чут­кость к чу­жо­му стра­да­нию и бо­ли, от­кры­тый про­тест про­тив на­си­лия и неспра­вед­ли­во­сти. Мож­но ска­зать, что пер­вая про­по­ведь бу­ду­ще­го свя­ти­те­ля бы­ла про­из­не­се­на в уни­вер­си­те­те на 3-м кур­се. В один из дней пе­ред лек­ци­я­ми Вой­но-Ясе­нец­кий узнал, что в пы­лу спо­ра его со­курс­ник уда­рил дру­го­го сту­ден­та по ли­цу, и это, кро­ме то­го, бы­ло окра­ше­но на­цио­наль­ны­ми крас­ка­ми: «…пе­ред од­ной лек­ци­ей я узнал, что один из то­ва­ри­щей по кур­су – по­ляк – уда­рил по ще­ке дру­го­го то­ва­ри­ща – ев­рея. По окон­ча­нии лек­ции я встал и по­про­сил вни­ма­ния. Все при­молк­ли. Я про­из­нес страст­ную речь, об­ли­чав­шую без­об­раз­ный по­сту­пок сту­ден­та-по­ля­ка. Я го­во­рил о выс­ших нор­мах нрав­ствен­но­сти, о пе­ре­не­се­нии обид, вспом­нил ве­ли­ко­го Со­кра­та, спо­кой­но от­нес­ше­го­ся к то­му, что его свар­ли­вая же­на вы­ли­ла ему на го­ло­ву гор­шок гряз­ной во­ды. Эта речь про­из­ве­ла столь боль­шое впе­чат­ле­ние, что ме­ня еди­но­глас­но из­бра­ли ста­ро­стой».

По­сле бле­стя­ще сдан­ных вы­пуск­ных эк­за­ме­нов и по­лу­че­ния ди­пло­ма с от­ли­чи­ем Ва­лен­тин страш­но обес­ку­ра­жил со­курс­ни­ков за­яв­ле­ни­ем, что его жиз­нен­ный путь – это путь зем­ско­го вра­ча. «»Как, Вы бу­де­те зем­ским вра­чом? Ведь Вы уче­ный по при­зва­нию!» – вос­клик­ну­ли кол­ле­ги. Я был оби­жен тем, что они ме­ня со­всем не по­ни­ма­ют, ибо я изу­чал ме­ди­ци­ну с ис­клю­чи­тель­ной це­лью быть всю жизнь де­ре­вен­ским – му­жиц­ким вра­чом, по­мо­гать бед­ным лю­дям», – пи­сал в ме­му­а­рах свя­ти­тель Лу­ка.

Начало профессиональной деятельности

Но сра­зу зем­ским вра­чом Вой­но-Ясе­нец­ко­му стать не при­шлось: в 1904 го­ду в ка­че­стве доб­ро­воль­ца он был на­прав­лен в гос­пи­таль Крас­но­го Кре­ста под Чи­ту, где в ла­за­ре­те на 200 ко­ек его на­зна­чи­ли за­ве­ду­ю­щим хи­рур­ги­че­ским ба­ра­ком. Уже в пер­вые ме­ся­цы прак­ти­че­ской ра­бо­ты про­явил­ся его твер­дый, воле­вой ха­рак­тер и вы­со­кий про­фес­сио­на­лизм, об этом вре­ме­ни свя­ти­тель вспо­ми­нал так: «…не имея спе­ци­аль­ной под­го­тов­ки по хи­рур­гии, стал сра­зу де­лать круп­ные от­вет­ствен­ные опе­ра­ции на ко­стях, су­ста­вах, на че­ре­пе. Ре­зуль­та­ты ра­бо­ты бы­ли вполне хо­ро­ши­ми…». Там же он же­нил­ся на сест­ре ми­ло­сер­дия Анне Лан­ской, ко­то­рая по­ко­ри­ла хи­рур­га «ис­клю­чи­тель­ной доб­ро­той и кро­то­стью ха­рак­те­ра».

Мно­го жиз­ней спас во­ен­но-поле­вой хи­рург Вой­но-Ясе­нец­кий. Один из ра­не­ных офи­це­ров в знак бла­го­дар­но­сти за спа­сен­ную жизнь при­гла­сил по­сле вой­ны Ва­лен­ти­на Фе­лик­со­ви­ча с мо­ло­дой же­ной Ан­ной жить и ра­бо­тать у него на ро­дине, в Сим­бир­ске. При­гла­ше­ние бы­ло при­ня­то. Это од­на из вер­сий, по­че­му мо­ло­дой врач при­е­хал имен­но в Сим­бир­скую гу­бер­нию. Но по дру­гой вер­сии, пред­став­лен­ной на­род­ным вра­чом СССР В.С. По­ро­сен­ко­вым, Вой­но-Ясе­нец­ко­му по­со­ве­то­ва­ли ехать имен­но ту­да уче­ные с ми­ро­вым име­нем Фила­то­вы, ро­дом сим­бир­ские.

К мо­мен­ту при­ез­да В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­ко­го мест­ная боль­ни­ца, по мер­кам то­го вре­ме­ни, от­но­си­лась к раз­ря­ду сред­них. Кро­ме ам­бу­ла­то­рии, у нее был ста­ци­о­нар на 35 ко­ек. Ра­бо­та зем­ско­го вра­ча ма­ло от­ли­ча­лась от ра­бо­ты во­ен­но-поле­во­го хи­рур­га: 14–16-ча­со­вой ра­бо­чий день, те же сто­ны и стра­да­ния из­му­чен­ных бо­лез­нью лю­дей. Раз­ни­ца лишь в том, что един­ствен­но­му вра­чу при­хо­ди­лось быть и аку­ше­ром, и пе­ди­ат­ром, и те­ра­пев­том, и оку­ли­стом, и хи­рур­гом… «Я по­сту­пил вра­чом в Ар­да­тов­ское зем­ство Сим­бир­ской гу­бер­нии. Там мне при­шлось за­ве­до­вать го­род­ской боль­ни­цей. В труд­ных и непри­гляд­ных усло­ви­ях я сра­зу стал опе­ри­ро­вать по всем от­де­лам хи­рур­гии и оф­таль­мо­ло­гии», – вспо­ми­на­ет Вой­но-Ясе­нец­кий.

Хо­ро­шей по­мощ­ни­цей ему бы­ла же­на, Ан­на Ва­си­льев­на. Все труд­ные зем­ские го­ды Ан­на Ва­си­льев­на не толь­ко ве­ла дом, но и про­фес­сио­наль­но по­мо­га­ла му­жу. При­чи­ной непро­дол­жи­тель­ной де­я­тель­но­сти в Ар­да­то­ве (все­го 10 ме­ся­цев) ста­ла неудо­вле­тво­рен­ность ода­рен­но­го вра­ча от ра­бо­ты с неква­ли­фи­ци­ро­ван­ным ме­ди­цин­ским пер­со­на­лом. Эта про­бле­ма бы­ла во всех зем­ских боль­ни­цах то­го вре­ме­ни; при слож­ных хи­рур­ги­че­ских слу­ча­ях непро­фес­сио­наль­но вы­пол­нен­ный об­щий нар­коз ча­сто при­во­дил к смер­тель­ным ис­хо­дам. Яр­кий слу­чай был опи­сан хи­рур­гом Вой­но-Ясе­нец­ким в ис­то­рии бо­лез­ни ар­да­тов­ско­го пе­ри­о­да в июле 1905 го­да. В ам­бу­ла­то­рию ар­да­тов­ской боль­ни­цы об­ра­тил­ся ста­рик огром­но­го ро­ста и бо­га­тыр­ско­го сло­же­ния – кар­бун­кул ниж­ней гу­бы. Сроч­ная опе­ра­ция под нар­ко­зом бы­ла про­ве­де­на успеш­но, но спа­сти боль­но­го не уда­лось. О вы­во­дах из по­доб­ных кли­ни­че­ских слу­ча­ев сам свя­ти­тель вспо­ми­нал так: «На­до от­ме­тить, что в ар­да­тов­ской боль­ни­це я сра­зу столк­нул­ся с боль­ши­ми труд­но­стя­ми и опас­но­стя­ми при­ме­не­ния об­ще­го нар­ко­за при пло­хих по­мощ­ни­ках, и уже там у ме­ня воз­ник­ла мысль о необ­хо­ди­мо­сти по воз­мож­но­сти ши­ре за­ме­нять его мест­ной ане­сте­зи­ей». Впо­след­ствии хи­рург Вой­но-Ясе­нец­кий зна­чи­тель­но раз­вил и усо­вер­шен­ство­вал один из ос­нов­ных ме­то­дов мест­ной ане­сте­зии – ре­ги­о­нар­ную, или про­вод­ни­ко­вую, ане­сте­зию, при ко­то­рой пу­тем вко­ла в со­от­вет­ству­ю­щий нерв или нерв­ный узел уда­ет­ся обез­бо­лить це­лую об­ласть, на ко­то­рой про­из­во­дит­ся опе­ра­тив­ное вме­ша­тель­ство.

В на­ши го­ды в Ар­да­то­ве на зда­нии рай­он­ной боль­ни­цы уста­нов­ле­на ме­мо­ри­аль­ная дос­ка, на­по­ми­на­ю­щая о том, что здесь ра­бо­тал ве­ли­кий хи­рург, а в ар­да­тов­ской Ни­коль­ской церк­ви пред­став­ле­ны для по­кло­не­ния ча­сти­цы свя­тых мо­щей вла­ды­ки.

Курская губерния

В но­яб­ре 1905 го­да Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич пе­ре­ехал в де­рев­ню Верх­ний Лю­баж Фа­теж­ско­го уез­да Кур­ской гу­бер­нии, где за­ве­до­вал ма­лень­кой участ­ко­вой боль­ни­цей на 10 ко­ек. По­ми­мо это­го мо­ло­дой врач при­ни­мал уча­стие в об­суж­де­нии це­ло­го ря­да во­про­сов, свя­зан­ных с его зем­ством, в ко­то­рое вхо­ди­ло еще несколь­ко сел и де­ре­вень: воз­вра­ще­ние с во­ин­ской служ­бы зем­ских вра­чей, со­зыв съез­да вра­чей, по­строй­ка за­раз­ных ба­ра­ков в сель­ских боль­ни­цах, по­се­ще­ние школ вра­ча­ми. Ему так­же по­ру­чи­ли устрой­ство ясель в на­се­лен­ных пунк­тах и де­рев­нях на его участ­ке. По­сле са­ни­тар­ных со­ве­тов Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич воз­вра­щал­ся до­мой толь­ко к ве­че­ру и сра­зу же ехал в боль­ни­цу опе­ри­ро­вать. «…В ма­лень­кой участ­ко­вой боль­ни­це на де­сять ко­ек я стал ши­ро­ко опе­ри­ро­вать и ско­ро при­об­рел та­кую сла­ву, что ко мне по­шли боль­ные со всех сто­рон, и из дру­гих уез­дов Кур­ской гу­бер­нии, и со­сед­ней, Ор­лов­ской», — вспо­ми­на­ет свои буд­ни свя­ти­тель. В то вре­мя бы­ла ши­ро­ко рас­про­стра­не­на тра­хо­ма глаз, ли­шав­шая зре­ния ты­ся­чи лю­дей. Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич воз­вра­щал им воз­мож­ность ви­деть. В сво­ей ав­то­био­гра­фии он при­во­дит по это­му по­во­ду сле­ду­ю­щий ку­рьез­ный слу­чай: «…мо­ло­дой ни­щий, сле­пой с ран­не­го дет­ства, про­зрел по­сле опе­ра­ции. Ме­ся­ца через два он со­брал мно­же­ство сле­пых со всей окру­ги, и все они длин­ной ве­ре­ни­цей при­шли ко мне, ве­дя друг дру­га за пал­ки и чая ис­це­ле­ния».

Сам свя­ти­тель так под­вел итог сво­ей ра­бо­ты в лю­баж­ской боль­ни­це: «Чрез­мер­ная сла­ва сде­ла­ла мое по­ло­же­ние в Лю­ба­же невы­но­си­мым. Мне при­хо­ди­лось при­ни­мать ам­бу­ла­тор­ных боль­ных, при­ез­жав­ших во мно­же­стве, и опе­ри­ро­вать в боль­ни­це с де­вя­ти ча­сов утра до ве­че­ра, разъ­ез­жать по до­воль­но боль­шо­му участ­ку и по но­чам ис­сле­до­вать под мик­ро­ско­пом вы­ре­зан­ное при опе­ра­ции, де­лать ри­сун­ки мик­ро­ско­пи­че­ских пре­па­ра­тов для сво­их ста­тей, и ско­ро не ста­ло хва­тать для огром­ной ра­бо­ты и мо­их мо­ло­дых сил».

В пе­ри­од ра­бо­ты в Кур­ской об­ла­сти (с 1905 по 1908 год) хи­рург Вой­но-Ясе­нец­кий вы­пол­нил бо­лее 1500 слож­ней­ших опе­ра­ций, обоб­щил ряд хи­рур­ги­че­ских слу­ча­ев и опуб­ли­ко­вал свои пер­вые на­уч­ные ста­тьи: «Нев­ро­ма­тоз­ный эле­фан­ти­аз ли­ца, плек­си­форм­ная нев­ро­ма», а так­же «Ре­тро­град­ное ущем­ле­ние при гры­же ки­шеч­ной пет­ли». В 1907 го­ду Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич был пе­ре­ве­ден в Фа­теж, где за­ве­до­вал бо­лее круп­ной боль­ни­цей на 60 ко­ек, и про­ра­бо­тал там недол­го. Имен­но в Фа­те­же в се­мье ро­дил­ся пер­ве­нец – сын Ми­ха­ил. Из­вест­но, что в это вре­мя свя­ти­тель по­се­щал Глин­скую Рож­де­ство-Бо­го­ро­диц­кую и Ко­рен­ную об­ще­жи­тель­ную пу­стынь, где имел дол­гие бе­се­ды с на­сто­я­те­лем пу­сты­ни игу­ме­ном Ис­а­и­ей. На­сто­я­тель по­ка­зы­вал ему мо­на­стыр­скую боль­ни­цу, ап­те­ку с за­па­сом ме­ди­ка­мен­тов и хи­рур­ги­че­ских ин­стру­мен­тов.

Из Фа­те­жа Вой­но-Ясе­нец­кие пе­ре­еха­ли в на­ча­ле 1908 го­да на Укра­и­ну в го­род Зо­ло­то­но­шу. Там в се­мье ро­дил­ся вто­рой ре­бе­нок – доч­ка Еле­на. О ра­бо­те в этом го­ро­де Вой­но-Ясе­нец­ко­го в ка­че­стве вра­ча в ам­бу­ла­то­рии нет ни­ка­ких све­де­ний, но из­вест­но, что в ав­гу­сте 1908 го­да, оста­вив се­мью на Укра­ине, Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич едет в Моск­ву. По­езд­ка ту­да бы­ла мо­ти­ви­ро­ва­на на­уч­ным ин­те­ре­сом Вой­но-Ясе­нец­ко­го: во вре­мя ра­бо­ты в зем­ствах пе­ред ним ост­ро вста­ла про­бле­ма опе­ра­ций под мест­ным нар­ко­зом, по­вли­я­ла и но­вая в то вре­мя кни­га немец­ко­го про­фес­со­ра Г. Бра­у­на «Мест­ная ане­сте­зия, ее на­уч­ное обос­но­ва­ние и прак­ти­че­ские при­ме­не­ния». Свя­ти­тель вспо­ми­нал: «Я с жад­но­стью про­чел ее и из нее впер­вые узнал о ре­ги­о­нар­ной ане­сте­зии, немно­гие ме­то­ды ко­то­рой весь­ма недав­но бы­ли опуб­ли­ко­ва­ны. Я за­пом­нил, меж­ду про­чим, что осу­ществ­ле­ние ре­ги­о­нар­ной ане­сте­зии се­да­лищ­но­го нер­ва Бра­ун счи­та­ет ед­ва ли воз­мож­ным. У ме­ня воз­ник жи­вой ин­те­рес к ре­ги­о­нар­ной ане­сте­зии, я по­ста­вил се­бе за­да­чей за­нять­ся раз­ра­бот­кой но­вых ме­то­дов ее». И вот в сен­тяб­ре 1908 го­да Вой­но-Ясе­нец­кий по­сту­па­ет в экс­тер­на­ту­ру при Мос­ков­ской хи­рур­ги­че­ской кли­ни­ке из­вест­но­го про­фес­со­ра – хи­рур­га П.И. Дья­ко­но­ва.

Ока­за­лось, что про­фес­сор Дья­ко­нов ни­че­го не слы­шал и не зна­ет об этой те­ме, но с ра­до­стью одоб­рил ра­бо­ту над ней Ва­лен­ти­на Фе­лик­со­ви­ча. В ре­зуль­та­те кро­пот­ли­вой и упор­ной ра­бо­ты по­яви­лись цен­ные на­уч­ные ре­зуль­та­ты. Но финан­со­вые труд­но­сти за­ста­ви­ли пре­рвать на­уч­ную ра­бо­ту и про­дол­жить прак­ти­че­скую хи­рур­гию в зем­ствах. Се­мья Вой­но-Ясе­нец­ких от­пра­ви­лась в Са­ра­тов­скую гу­бер­нию.

В 1909 го­ду Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич уехал в се­ло Ро­ма­нов­ка Ба­ла­шов­ско­го уез­да Са­ра­тов­ской гу­бер­нии. Здесь он при­нял боль­ни­цу на 25 ко­ек. Уча­сток Ро­ма­нов­ской во­ло­сти был са­мым боль­шим в гу­бер­нии, со­от­вет­ствен­но это­му рост чис­ла за­боле­ва­ний и гос­пи­та­ли­зи­ро­ван­ных боль­ных был зна­чи­тель­но вы­ше, чем в дру­гих во­ло­стях. Мо­ло­дой и энер­гич­ный глав­врач был един­ствен­ным хи­рур­гом в боль­ни­це. На соб­ствен­ные сред­ства он ку­пил мик­ро­скоп и по­сле опе­ра­ций го­то­вил и ис­сле­до­вал пре­па­ра­ты тка­ней. В рай­он­ных боль­ни­цах этим бу­дут за­ни­мать­ся уже в по­сле­во­ен­ные го­ды; В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­кий де­лал это в 1909 го­ду.

Переяславль-Залесский

В 1909 го­ду Вой­но-Ясе­нец­кий ста­но­вит­ся глав­ным вра­чом го­род­ской боль­ни­цы в Пе­ре­яслав­ле-За­лес­ском, где на 30 кой­ках без элек­три­че­ства, во­до­про­во­да, рент­ге­нов­ско­го ап­па­ра­та ему уда­ет­ся за год вы­пол­нить бо­лее 1000 ста­ци­о­нар­ных и ам­бу­ла­тор­ных опе­ра­ций (та­кой объ­ем ра­бот вы­пол­ня­ют сей­час за год брига­ды из ше­сти-се­ми хи­рур­гов; при этом для ока­за­ния по­доб­ной ши­ро­ты опе­ра­ци­он­ной по­мо­щи по­на­до­бят­ся вра­чи не ме­нее ше­сти или се­ми хи­рур­ги­че­ских спе­ци­аль­но­стей). С 1913 го­да здесь же он на­чи­на­ет за­ве­до­вать гос­пи­та­лем для ра­не­ных, про­во­дя са­мые слож­ные хи­рур­ги­че­ские вме­ша­тель­ства.

В го­ды Пер­вой ми­ро­вой вой­ны В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­кий опе­ри­ро­вал не толь­ко граж­дан­ских боль­ных, но и во­ен­ных, в том чис­ле и ра­не­ных плен­ных. В свя­зи с усло­ви­я­ми во­ен­но­го вре­ме­ни в 1914 го­ду боль­ни­ца ра­бо­та­ла на­пря­жен­но. «В те­че­ние го­да по­сту­пи­ло 1464 боль­ных, 74 из них умер­ло, 22 по­сле хи­рур­ги­че­ских опе­ра­ций, 52 в те­ра­пев­ти­че­ском от­де­ле­нии. Все­го 5 % ле­таль­но­сти — это неболь­шой про­цент, учи­ты­вая во­ен­ное вре­мя. Чис­ло ко­ек в боль­ни­це уве­ли­чи­лось в 1914 го­ду до 84, вслед­ствие от­кры­тия за­раз­но­го ла­за­ре­та на 16 ко­ек для ра­не­ных, по­сту­пив­ших с те­ат­ра во­ен­ных дей­ствий», – вспо­ми­на­ет Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич. Несо­мнен­но, В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­ко­му в на­уч­ной и прак­ти­че­ской хи­рур­ги­че­ской ра­бо­те по­мо­га­ли его по­ра­зи­тель­ное чув­ство ося­за­ния и та­лант ху­дож­ни­ка. Оче­вид­цы рас­ска­зы­ва­ют, что дей­ствия его как хи­рур­га бы­ли необык­но­вен­но точ­ны, со­раз­мер­ны и вир­ту­оз­ны. «Тон­чай­шее чув­ство ося­за­ния, оче­вид­но, бы­ло врож­ден­ным у от­ца. Он как-то, бе­се­дуя с на­ми, его детьми, на эту те­му, ре­шил до­ка­зать нам это «на де­ле». Сло­жил де­сять лист­ков тон­кой бе­лой бу­ма­ги, а за­тем по­про­сил да­вать за­да­ния: од­ним взма­хом остро­го (это бы­ло обя­за­тель­ным усло­ви­ем!) скаль­пе­ля раз­ре­зать лю­бое ко­ли­че­ство лист­ков. Опыт ока­зал­ся весь­ма удач­ным. Мы бы­ли по­ра­же­ны!» – позд­нее рас­ска­зы­вал его сын Ми­ха­ил.

Из ме­ди­цин­ских от­че­тов то­го вре­ме­ни вид­но, что ча­сто услу­га­ми хи­рур­га В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­ко­го поль­зо­ва­лись се­мьи свя­щен­ни­ков, а так­же на­сель­ни­ки пе­ре­яслав­ских мо­на­сты­рей и мо­на­хи­ни Фе­до­ров­ско­го мо­на­сты­ря, сто­я­ще­го неда­ле­ко от зем­ской боль­ни­цы.

Про­дол­жа­ет свя­ти­тель тру­дить­ся и над раз­ра­бот­кой но­во­го ме­то­да мест­но­го обез­бо­ли­ва­ния. В 1915 го­ду мо­но­гра­фия «Ре­ги­о­нар­ная ане­сте­зия» под фа­ми­ли­ей В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­ко­го вы­шла в свет, а в 1916 го­ду ав­тор за­щи­тил ее как дис­сер­та­цию на сте­пень док­то­ра ме­ди­ци­ны. Ра­бо­та над дис­сер­та­ци­ей за­ня­ла у него все­го во­семь ме­ся­цев. По­сле бле­стя­щей за­щи­ты док­тор­ской дис­сер­та­ции ему бы­ло при­сво­е­но зва­ние док­то­ра ме­ди­ци­ны и вру­че­на на­гра­да Вар­шав­ско­го уни­вер­си­те­та за луч­шее со­чи­не­ние, про­ла­га­ю­щее но­вые пу­ти в ме­ди­цине. И кни­га, и дис­сер­та­ция по­лу­чи­ли вы­со­чай­шие оцен­ки. Из­вест­ный уче­ный про­фес­сор Мар­ты­нов в офи­ци­аль­ном от­зы­ве как оп­по­нент пи­сал: «Мы при­вык­ли к то­му, что док­тор­ские дис­сер­та­ции пи­шут­ся обыч­но на за­дан­ную те­му с це­лью по­лу­че­ния выс­ших на­зна­че­ний по служ­бе, и на­уч­ная цен­ность их неве­ли­ка. Но ко­гда я чи­тал Ва­шу кни­гу, то по­лу­чил впе­чат­ле­ние пе­ния пти­цы, ко­то­рая не мо­жет не петь, и вы­со­ко оце­нил ее». В дис­сер­та­цию «Ре­ги­о­нар­ная ане­сте­зия» бы­ли вклю­че­ны от­че­ты о де­я­тель­но­сти Пе­ре­яслав­ской зем­ской боль­ни­цы, от­лич­ные ил­лю­стра­ции и фо­то­гра­фии (фо­то­гра­фи­ро­ва­ни­ем свя­ти­тель на­чал увле­кать­ся в Пе­ре­яслав­ле).

За­ни­ма­ясь ис­сле­до­ва­ни­ем и внед­ре­ни­ем в прак­ти­ку ре­ги­о­нар­ной ане­сте­зии, Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич в это же вре­мя за­ду­мал из­ло­жить свой опыт ра­бо­ты в кни­ге, ко­то­рую ре­шил оза­гла­вить как «Очер­ки гной­ной хи­рур­гии». Вот что вспо­ми­на­ет об этом сам свя­ти­тель: «…в Пе­ре­слав­ле при­шло мне на мысль из­ло­жить свой опыт в осо­бой кни­ге — «Очер­ки гной­ной хи­рур­гии». Я со­ста­вил план этой кни­ги и на­пи­сал пре­ди­сло­вие к ней. И то­гда, к мо­е­му удив­ле­нию, у ме­ня по­яви­лась крайне стран­ная неот­вяз­ная мысль: «Ко­гда эта кни­га бу­дет на­пи­са­на, на ней бу­дет сто­ять имя епи­ско­па». Быть свя­щен­но­слу­жи­те­лем, а тем бо­лее епи­ско­пом мне и во сне не сни­лось, но неве­до­мые нам пу­ти жиз­ни на­шей вполне из­вест­ны Все­ве­ду­ще­му Бо­гу уже ко­гда мы во чре­ве ма­те­ри. Как уви­ди­те даль­ше, уже через несколь­ко лет ста­ла пол­ной ре­аль­но­стью моя неот­вяз­ная мысль: «Ко­гда эта кни­га бу­дет на­пи­са­на, на ней бу­дет сто­ять имя епи­ско­па»».

В Пе­ре­яслав­ле-За­лес­ском в 2001 го­ду в па­мять о де­я­тель­но­сти В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­ко­го на зда­нии пе­ре­слав­ской боль­ни­цы бы­ла от­кры­та ме­мо­ри­аль­ная дос­ка: «Здесь, в быв­шей зем­ской боль­ни­це, в 1910–1916 гг. ра­бо­тал глав­ным вра­чом и хи­рур­гом про­фес­сор ме­ди­ци­ны свя­ти­тель Лу­ка, ар­хи­епи­скоп Крым­ский (Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич Вой­но-Ясе­нец­кий) 27.04.1877–11.06.1961».

Туркестан

Пе­ре­ехать в Сред­нюю Азию, в су­хой жар­кий кли­мат, се­мью Вой­но-Ясе­нец­ких за­ста­ви­ла бо­лезнь Ан­ны Ва­си­льев­ны. Су­пру­га Ва­лен­ти­на Фе­лик­со­ви­ча еще в Пе­ре­яслав­ле-За­лес­ском за­ра­зи­лась ту­бер­ку­ле­зом лег­ких. В Таш­кен­те ее со­сто­я­ние несколь­ко улуч­ши­лось. Шел тра­ги­че­ский для все­го рус­ско­го на­ро­да сем­на­дца­тый год, Граж­дан­ская вой­на бы­ла в са­мом раз­га­ре, бу­ше­ва­ла она и в Тур­ке­стане. В это вре­мя Таш­кент­ская го­род­ская боль­ни­ца на 1000 ко­ек, ку­да был на­зна­чен глав­ным вра­чом Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич Вой­но-Ясе­нец­кий, очень на­по­ми­на­ла зем­скую: та­кая же бед­ность во всем, пло­хие же­лез­ные кро­ва­ти, за­би­тые боль­ны­ми па­ла­ты и ко­ри­до­ры. Про­фес­сор Оша­нин, кол­ле­га Ва­лен­ти­на Фе­лик­со­ви­ча, вспо­ми­нал, что на ули­цах Таш­кен­та то­гда бы­ло да­ле­ко не без­опас­но, неред­ки бы­ли пе­ре­стрел­ки. Кто, в ко­го, за­чем стре­лял, не все­гда бы­ва­ло по­нят­но – но жерт­вы бы­ли. Ра­не­ных при­во­зи­ли в боль­ни­цу, и Вой­но-Ясе­нец­ко­го неред­ко вы­зы­ва­ли сре­ди но­чи на опе­ра­ции. При этом ни­кто и ни­ко­гда не ви­дел его раз­дра­жен­ным или недо­воль­ным. Слу­ча­лось, ра­не­ные по­сту­па­ли один за дру­гим, и он всю ночь опе­ри­ро­вал. По сви­де­тель­ству ме­ди­цин­ско­го пер­со­на­ла, в опе­ра­ци­он­ной Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич ни­ко­гда не по­вы­шал го­лос, го­во­рил спо­кой­но, ров­но. С та­ким хи­рур­гом бы­ло хо­ро­шо ра­бо­тать всем: и ас­си­стен­там, и ме­ди­цин­ским сест­рам.

В 1919 го­ду в Таш­кен­те бы­ло же­сто­ко по­дав­ле­но вос­ста­ние про­тив но­вой вла­сти Турк­мен­ско­го пол­ка, на­ча­лась рас­пра­ва с участ­ни­ка­ми контр­ре­во­лю­ции. По лож­но­му до­но­су Вой­но-Ясе­нец­кий ока­зал­ся в их чис­ле и про­вел под аре­стом сут­ки. Для мно­гих арест за­кон­чил­ся рас­стре­лом. Ва­лен­ти­на Фе­лик­со­ви­ча от­пу­сти­ли, но его же­на пе­ре­жи­ла тя­же­лое нерв­ное по­тря­се­ние. Это па­губ­но ска­за­лось на ее здо­ро­вье. Бо­лезнь про­грес­си­ро­ва­ла, и вско­ре Ан­на Ва­си­льев­на умер­ла, оста­вив чет­ве­рых де­тей, из ко­то­рых стар­ше­му бы­ло две­на­дцать лет, а млад­ше­му – шесть.

В мо­лит­ве над усоп­шей же­ной Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич по­лу­чил от­кро­ве­ние об устро­е­нии сво­их де­тей в жиз­ни. Вот как он сам вспо­ми­нал об этом: «Гос­по­ду Бо­гу бы­ло ве­до­мо, ка­кой тя­же­лый, тер­ни­стый путь ждет ме­ня, и тот­час по­сле смер­ти ма­те­ри мо­их де­тей Он Сам по­за­бо­тил­ся о них и мое тя­же­лое по­ло­же­ние об­лег­чил. По­че­му-то без ма­лей­ше­го со­мне­ния я при­нял по­тряс­шие ме­ня сло­ва псал­ма как ука­за­ние Бо­жие на мою опе­ра­ци­он­ную сест­ру Со­фию Сер­ге­ев­ну Ве­лец­кую, о ко­то­рой я знал толь­ко то, что она недав­но по­хо­ро­ни­ла му­жа и бы­ла без­дет­ной, и все мое зна­ком­ство с ней огра­ни­чи­ва­лось толь­ко де­ло­вы­ми раз­го­во­ра­ми, от­но­ся­щи­ми­ся к опе­ра­ции. И од­на­ко сло­ва: неплод­ную все­ля­ет в дом ма­те­рью, ра­ду­ю­ще­ю­ся о де­тях (Пс.112:9), – я без со­мне­ния при­нял как Бо­жие ука­за­ние воз­ло­жить на нее за­бо­ты о мо­их де­тях и вос­пи­та­нии их». Со­фия Сер­ге­ев­на Ве­лец­кая дол­го жи­ла в се­мье Вой­но-Ясе­нец­ких, в се­мье млад­ше­го сы­на свя­ти­те­ля Лу­ки, – вплоть до са­мой сво­ей смер­ти. Но, как го­во­рил сам ар­хи­епи­скоп Лу­ка, «она бы­ла толь­ко вто­рой ма­те­рью для де­тей, ибо Все­выш­не­му Бо­гу из­вест­но, что мое от­но­ше­ние к ней бы­ло со­вер­шен­но чи­стым». На мо­ги­ле же Ан­ны Ва­си­льев­ны был по­став­лен крест, на ко­то­ром Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич соб­ствен­ной ру­кой на­пи­сал: «Чи­стая серд­цем, ал­чу­щая и жаж­ду­щая прав­ды…».

Осе­нью 1920 го­да от­крыл­ся Таш­кент­ский уни­вер­си­тет, од­ним из ини­ци­а­то­ров его от­кры­тия стал Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич. Про­фес­сор Вой­но-Ясе­нец­кий воз­гла­вил ка­фед­ру то­по­гра­фи­че­ской ана­то­мии и опе­ра­тив­ной хи­рур­гии. Он вспо­ми­нал об этом так: «Боль­шин­ство ка­федр бы­ло за­ме­ще­но из­бран­ны­ми из чис­ла таш­кент­ских док­то­ров ме­ди­ци­ны, и толь­ко я один был по­че­му-то из­бран в Москве на ка­фед­ру то­по­гра­фи­че­ской ана­то­мии и опе­ра­тив­ной хи­рур­гии».

«Доктор, вам надо быть священником…»

При всей сво­ей за­гру­жен­но­сти глав­вра­ча и прак­ти­ку­ю­ще­го хи­рур­га Таш­кент­ской го­род­ской боль­ни­цы, за­ве­ду­ю­ще­го ка­фед­рой ме­ди­цин­ско­го уни­вер­си­те­та Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич про­яв­лял се­бя как со­зна­тель­ный и ак­тив­ный член Церк­ви, бо­ле­ю­щий ду­шой за ее судь­бы. «Я ско­ро узнал, что в Таш­кен­те су­ще­ству­ет цер­ков­ное брат­ство, и по­шел на од­но из за­се­да­ний его. По од­но­му из об­суж­дав­ших­ся во­про­сов я вы­сту­пил с до­воль­но боль­шой ре­чью, ко­то­рая про­из­ве­ла боль­шое впе­чат­ле­ние. Это впе­чат­ле­ние пе­ре­шло в ра­дость, ко­гда узна­ли, что я глав­ный врач го­род­ской боль­ни­цы. Вид­ный про­то­и­е­рей Ми­ха­ил Ан­дре­ев, на­сто­я­тель при­вок­заль­ной церк­ви, в вос­крес­ные дни по ве­че­рам устра­и­вал в церк­ви со­бра­ния, на ко­то­рых он сам или же­ла­ю­щие из чис­ла при­сут­ство­вав­ших вы­сту­па­ли с бе­се­да­ми на те­мы Свя­щен­но­го Пи­са­ния, а по­том все пе­ли ду­хов­ные пес­ни. Я ча­сто бы­вал на этих со­бра­ни­ях и неред­ко про­во­дил се­рьез­ные бе­се­ды. Я, ко­неч­но, не знал, что они бу­дут толь­ко на­ча­лом мо­ей огром­ной про­по­вед­ни­че­ской ра­бо­ты в бу­ду­щем», – вспо­ми­нал свя­ти­тель Лу­ка.

На од­ном из епар­хи­аль­ных съез­дов Ва­лен­тин Фе­лик­со­вич вы­сту­пил с про­дол­жи­тель­ной и го­ря­чей ре­чью. Это ста­ло од­ним из ре­ша­ю­щих мо­мен­тов в его жиз­ни: «Ко­гда кон­чил­ся съезд и при­сут­ство­вав­шие рас­хо­ди­лись, я неожи­дан­но столк­нул­ся в две­рях с вла­ды­кой Ин­но­кен­ти­ем. Он взял ме­ня под ру­ку и по­вел на пер­рон, окру­жав­ший со­бор. Мы обо­шли два ра­за во­круг со­бо­ра, Прео­свя­щен­ный го­во­рил, что моя речь про­из­ве­ла боль­шое впе­чат­ле­ние, и, неожи­дан­но оста­но­вив­шись, ска­зал мне: «Док­тор, вам на­до быть свя­щен­ни­ком!» …У ме­ня ни­ко­гда не бы­ло и мыс­ли о свя­щен­стве, но сло­ва прео­свя­щен­но­го Ин­но­кен­тия при­нял как Бо­жий при­зыв уста­ми ар­хи­ерея и, ни ми­ну­ты не раз­мыш­ляя, от­ве­тил: «Хо­ро­шо, Вла­ды­ко! Бу­ду свя­щен­ни­ком, ес­ли это угод­но Бо­гу!»… Уже в бли­жай­шее вос­кре­се­нье, при чте­нии ча­сов, я в со­про­вож­де­нии двух диа­ко­нов вы­шел в чу­жом под­ряс­ни­ке к сто­яв­ше­му на ка­фед­ре ар­хи­ерею и был по­свя­щен им в чте­ца, пев­ца и ипо­ди­а­ко­на, а во вре­мя ли­тур­гии – и в сан диа­ко­на… Через неде­лю по­сле по­свя­ще­ния во диа­ко­на, в празд­ник Сре­те­ния Гос­под­ня 1921 го­да, я был ру­ко­по­ло­жен во иерея епи­ско­пом Ин­но­кен­ти­ем». На­ря­ду со свя­щен­ни­че­ским слу­же­ни­ем отец Ва­лен­тин Вой­но-Ясе­нец­кий по-преж­не­му опе­ри­ро­вал и пре­по­да­вал на ка­фед­ре в ме­ди­цин­ском уни­вер­си­те­те. «Мне при­шлось сов­ме­щать свое свя­щен­ни­че­ское слу­же­ние с чте­ни­ем лек­ций на ме­ди­цин­ском фа­куль­те­те, слу­шать ко­то­рые при­хо­ди­ли во мно­же­стве и сту­ден­ты дру­гих кур­сов. Лек­ции я чи­тал в ря­се с кре­стом на гру­ди: в то вре­мя еще бы­ло воз­мож­но невоз­мож­ное те­перь. Я оста­вал­ся и глав­ным хи­рур­гом Таш­кент­ской го­род­ской боль­ни­цы, по­то­му слу­жил в со­бо­ре толь­ко по вос­кре­се­ньям. Прео­свя­щен­ный Ин­но­кен­тий, ред­ко про­по­ве­до­вав­ший, на­зна­чил ме­ня чет­вер­тым свя­щен­ни­ком со­бо­ра и по­ру­чил мне все де­ло про­по­ве­ди. При этом он ска­зал мне сло­ва­ми апо­сто­ла Пав­ла: «Ва­ше де­ло не кре­сти­ти, а бла­го­ве­сти­ти»» (ср.: 1Кор.1:17), – вспо­ми­нал он.

При­ня­тие са­на про­из­ве­ло огром­ную сен­са­цию в Таш­кен­те, а сам Вой­но-Ясе­нец­кий го­во­рил о при­чи­нах, по­бу­див­ших его к на­ча­лу слу­же­ния Церк­ви, так: «При ви­де ко­щун­ствен­ных кар­на­ва­лов и из­де­ва­тельств над Гос­по­дом на­шим Иису­сом Хри­стом мое серд­це гром­ко кри­ча­ло: «Не мо­гу мол­чать!». И я чув­ство­вал, что мой долг — за­щи­щать про­по­ве­дью оскорб­ля­е­мо­го Спа­си­те­ля на­ше­го и вос­хва­лять Его без­мер­ное ми­ло­сер­дие к ро­ду че­ло­ве­че­ско­му».

Про­мы­сел Бо­жий по­ста­вил от­ца Ва­лен­ти­на в это тя­же­лое и смут­ное вре­мя за­щит­ни­ком хри­сти­ан­ства. Немой про­по­ве­дью бы­ло и то, что лек­ции в Таш­кент­ском уни­вер­си­те­те он чи­тал неиз­мен­но в ря­се и с кре­стом на гру­ди. Кро­ме про­по­ве­ди за бо­го­слу­же­ни­ем, он про­во­дил бе­се­ды каж­дый вос­крес­ный день по­сле ве­чер­ни в со­бо­ре, и это бы­ли, как вспо­ми­нал сам свя­ти­тель, «дол­гие бе­се­ды на важ­ные и труд­ные бо­го­слов­ские те­мы, при­вле­кав­шие мно­го слу­ша­те­лей, це­лый цикл этих бе­сед был по­свя­щен кри­ти­ке ма­те­ри­а­лиз­ма».

В 1921–1923 го­дах вла­сти и «жи­во­цер­ков­ни­ки», со­здан­ные как рас­кол внут­ри са­мой Церк­ви, устра­и­ва­ли в Таш­кен­те спе­ци­аль­ные дис­пу­ты с це­лью ате­и­сти­че­ской про­па­ган­ды. У от­ца Ва­лен­ти­на Вой­но-Ясе­нец­ко­го не бы­ло спе­ци­аль­но­го бо­го­слов­ско­го об­ра­зо­ва­ния, но его огром­ная эру­ди­ция, ис­крен­няя ве­ра в Бо­га и зна­ние уче­ния от­цов Церк­ви поз­во­ля­ло одер­жи­вать бле­стя­щие по­бе­ды в мно­го­чис­лен­ных дис­кус­си­ях и дис­пу­тах. Ве­ру­ю­щие, да и неве­ру­ю­щие все­гда бы­ли на его сто­роне. Он сам вспо­ми­нал об этом так: «…мне при­хо­ди­лось в те­че­ние двух лет ча­сто ве­сти пуб­лич­ные дис­пу­ты при мно­же­стве слу­ша­те­лей с от­рек­шим­ся от Бо­га про­то­и­е­ре­ем Ло­ма­ки­ным, быв­шим мис­си­о­не­ром Кур­ской епар­хии, воз­глав­ляв­шим ан­ти­ре­ли­ги­оз­ную про­па­ган­ду в Сред­ней Азии.

Как пра­ви­ло, эти дис­пу­ты кон­ча­лись по­срам­ле­ни­ем от­ступ­ни­ка от ве­ры, и ве­ру­ю­щие не да­ва­ли ему про­хо­да во­про­сом: «Ска­жи нам, ко­гда ты врал: то­гда, ко­гда был по­пом, или те­перь врешь?». Несчаст­ный ху­ли­тель Бо­га стал бо­ять­ся ме­ня и про­сил устро­и­те­лей дис­пу­тов из­ба­вить его от «это­го фило­со­фа» … Од­на­жды, неве­до­мо для него, же­лез­но­до­рож­ни­ки при­гла­си­ли ме­ня в свой клуб для уча­стия в дис­пу­те о ре­ли­гии. В ожи­да­нии на­ча­ла дис­пу­та я си­дел на сцене при опу­щен­ном за­на­ве­се и вдруг ви­жу – под­ни­ма­ет­ся на сце­ну по лест­ни­це мой все­гдаш­ний про­тив­ник. Уви­дев ме­ня, крайне сму­тил­ся, про­бор­мо­тал: «Опять этот док­тор», по­кло­нил­ся и по­шел вниз. Пер­вым го­во­рил на дис­пу­те он, но, как все­гда, мое вы­ступ­ле­ние со­вер­шен­но раз­би­ло все его до­во­ды, и ра­бо­чие на­гра­ди­ли ме­ня гром­ки­ми ап­ло­дис­мен­та­ми». Отец Ва­лен­тин Вой­но-Ясе­нец­кий го­тов был му­же­ствен­но от­ста­и­вать свою ве­ру пе­ред все­ми, в том чис­ле и пе­ред пред­ста­ви­те­ля­ми без­бож­ной вла­сти. При­мер это­го мож­но най­ти в его ав­то­био­гра­фии, ко­гда он вы­сту­пал в ка­че­стве за­щит­ни­ка в так на­зы­ва­е­мом «де­ле вра­чей», сфаб­ри­ко­ван­ном вла­стя­ми. «»Как это вы ве­ри­те в Бо­га, поп и про­фес­сор Ясе­нец­кий-Вой­но? Раз­ве вы его ви­де­ли, сво­е­го Бо­га?» – спра­ши­вал че­кист Пе­терс. «Бо­га я дей­стви­тель­но не ви­дел, граж­да­нин об­ще­ствен­ный об­ви­ни­тель, – от­ве­чал отец Ва­лен­тин. – Но я мно­го опе­ри­ро­вал на моз­ге и, от­кры­вая че­реп­ную ко­роб­ку, ни­ко­гда не ви­дел там так­же и ума. И со­ве­сти там то­же не на­хо­дил». (Ко­ло­коль­чик пред­се­да­те­ля по­то­нул в дол­го не смол­кав­шем хо­хо­те все­го за­ла.)».

Исповедничество

Цер­ков­ная жизнь в Таш­кен­те по­сте­пен­но ухуд­ша­лась. Это бы­ло свя­за­но с тем, что об­нов­лен­цы, поль­зу­ясь под­держ­кой ОГПУ, за­хва­ты­ва­ли хра­мы, из­ме­няя бо­го­слу­же­ния и весь строй цер­ков­ной жиз­ни. Отец Ва­лен­тин Вой­но-Ясе­нец­кий бес­страш­но при­зы­вал свою паст­ву не впа­дать в са­мый боль­шой грех – рас­ко­ла и ере­си. По­сле отъ­ез­да из го­ро­да пра­вя­ще­го ар­хи­ерея на­род еди­но­душ­но из­брал от­ца Ва­лен­ти­на его пре­ем­ни­ком, и 31 мая 1923 го­да Вой­но-Ясе­нец­кий, при­няв­ший мо­на­ше­ский по­стриг с име­нем апо­сто­ла Лу­ки, стал епи­ско­пом. Вот как вспо­ми­нал свою первую ар­хи­ерей­скую служ­бу свя­ти­тель Лу­ка: «На вос­кре­се­нье, 21 мая, день па­мя­ти рав­ноап­о­столь­ных Кон­стан­ти­на и Еле­ны, я на­зна­чил свою первую ар­хи­ерей­скую служ­бу. Прео­свя­щен­ный Ин­но­кен­тий уже уехал. Все свя­щен­ни­ки ка­фед­раль­но­го со­бо­ра раз­бе­жа­лись, как кры­сы с то­ну­ще­го ко­раб­ля, и свою первую вос­крес­ную все­нощ­ную и ли­тур­гию я мог слу­жить толь­ко с од­ним про­то­и­е­ре­ем Ми­ха­и­лом Ан­дре­евым. …На мо­ей пер­вой служ­бе в ал­та­ре при­сут­ство­вал прео­свя­щен­ный Ан­дрей Уфим­ский; он вол­но­вал­ся, что я не су­мею слу­жить без оши­бок. Но, по ми­ло­сти Бо­жи­ей, оши­бок не бы­ло».

Ре­ак­ция вла­сти на по­яв­ле­ние в Тур­ке­стане пра­вя­ще­го ар­хи­ерея, ко­то­рый был зна­ме­ни­тым хи­рур­гом, про­фес­со­ром и уче­ным, не за­мед­ли­ла про­явить­ся. Сра­зу же ста­ли при­ни­мать­ся ме­ры по дис­кре­ди­та­ции епи­ско­па в офи­ци­аль­ной пе­ча­ти, со­дер­жа­щие яс­ный при­зыв к вла­стям – воз­бу­дить уго­лов­ное де­ло про­тив Вой­но-Ясе­нец­ко­го. 10 июня 1923 го­да епи­скоп Лу­ка был аре­сто­ван. Вот как он сам вспо­ми­нал свой пер­вый арест: «Я спо­кой­но от­слу­жил вто­рую вос­крес­ную все­нощ­ную. Вер­нув­шись до­мой, я чи­тал пра­ви­ло ко При­ча­ще­нию Свя­тых Тайн. В 11 ча­сов ве­че­ра – стук в на­руж­ную дверь, обыск и пер­вый мой арест. Я про­стил­ся с детьми и Со­фи­ей Сер­ге­ев­ной и в пер­вый раз во­шел в «чер­ный во­рон», как на­зы­ва­ли ав­то­мо­биль ГПУ. Так по­ло­же­но бы­ло на­ча­ло один­на­дца­ти го­дам мо­их тю­рем и ссы­лок».

В тю­рем­ной ка­ме­ре в Таш­кен­те свя­ти­тель пи­шет за­ве­ща­ние сво­ей пастве, в ко­то­ром предо­сте­ре­га­ет от мо­лит­вен­но­го об­ще­ния с рас­коль­ни­ка­ми-об­нов­лен­ца­ми и их епи­ско­пом, ко­то­ро­го он на­зы­ва­ет ди­ким веп­рем: «Внеш­но­стью бо­го­слу­же­ния, тво­рен­но­го веп­рем, не со­блаз­нять­ся и по­ру­га­ния бо­го­слу­же­ния, тво­ри­мо­го веп­рем, не счи­тать бо­го­слу­же­ни­ем. Ид­ти в хра­мы, где слу­жат до­стой­ные иереи, веп­рю не под­чи­нив­ши­е­ся. Ес­ли и все­ми хра­ма­ми за­вла­де­ет вепрь, счи­тать се­бя от­лу­чен­ны­ми Бо­гом от хра­мов и вверг­ну­ты­ми в го­лод слы­ша­ния сло­ва Бо­жия». За­ве­ща­ние бы­ло пе­ре­да­но на во­лю од­ним ве­ру­ю­щим ра­бот­ни­ком тюрь­мы. Оно быст­ро разо­шлось сре­ди паст­вы свя­ти­те­ля Лу­ки, и хра­мы, где слу­жи­ли рас­коль­ни­ки, опу­сте­ли.

Во вре­мя пре­бы­ва­ния в тюрь­ме свя­ти­тель за­кон­чил по­след­нюю гла­ву кни­ги «Очер­ки гной­ной хи­рур­гии», над ко­то­рой он тру­дил­ся бо­лее 20 лет, на­зы­ва­е­мую «О гной­ном вос­па­ле­нии сред­не­го уха и ослож­не­ни­ях его». Вот что вспо­ми­на­ет сам свя­ти­тель: «Я об­ра­тил­ся к на­чаль­ни­ку тю­рем­но­го от­де­ле­ния, в ко­то­ром на­хо­дил­ся, с прось­бой дать мне воз­мож­ность на­пи­сать эту гла­ву. Он был так лю­бе­зен, что предо­ста­вил мне пра­во пи­сать в его ка­би­не­те по окон­ча­нии его ра­бо­ты. Я ско­ро окон­чил пер­вый вы­пуск сво­ей кни­ги. На за­глав­ном ли­сте я на­пи­сал: «Епи­скоп Лу­ка. Про­фес­сор Вой­но-Ясе­нец­кий. Очер­ки гной­ной хи­рур­гии». Так уди­ви­тель­но сбы­лось та­ин­ствен­ное и непо­нят­ное мне Бо­жие пред­ска­за­ние об этой кни­ге, ко­то­рое я по­лу­чил еще в Пе­ре­яслав­ле-За­лес­ском несколь­ко лет на­зад: «Ко­гда эта кни­га бу­дет на­пи­са­на, на ней бу­дет сто­ять имя епи­ско­па»».

«Очер­ки гной­ной хи­рур­гии» бы­ли из­да­ны че­ты­ре­жды: в 1934-м, 1946-м, 1956-м и 2000 го­дах. В пре­ди­сло­вии к пер­во­му из­да­нию епи­скоп Лу­ка пи­сал, что эта кни­га под­во­дит итог его мно­го­лет­ним на­блю­де­ни­ям в об­ла­сти гной­ной хи­рур­гии.

Аресты и ссылки

По­сле дли­тель­но­го след­ствия ме­рой на­ка­за­ния для свя­ти­те­ля Лу­ки опре­де­ли­ли ссыл­ку в го­род Ени­сейск Крас­но­яр­ско­го края. Ту­да его от­пра­ви­ли в на­ча­ле зи­мы 1923 го­да. В Ени­сей­ске на квар­ти­ре свя­ти­тель Лу­ка и дру­гие ссыль­ные свя­щен­но­слу­жи­те­ли со­вер­ша­ли по вос­кре­се­ньям и дру­гим празд­нич­ным дням все­нощ­ное бде­ние и ли­тур­гию. Вот что вспо­ми­на­ет об од­ной та­кой служ­бе свя­ти­тель: «В один из празд­нич­ных дней я во­шел в го­сти­ную, чтобы на­чать ли­тур­гию, и неожи­дан­но уви­дел сто­яв­ше­го у про­ти­во­по­лож­ной две­ри незна­ко­мо­го ста­ри­ка-мо­на­ха. Он точ­но остол­бе­нел при ви­де ме­ня и да­же не по­кло­нил­ся. При­дя в се­бя, он ска­зал, от­ве­чая на мой во­прос, что в Крас­но­яр­ске на­род не хо­чет иметь об­ще­ния с невер­ны­ми свя­щен­ни­ка­ми и ре­шил по­слать его в го­род Ми­ну­синск, верст за три­ста к югу от Крас­но­яр­ска, где жил пра­во­слав­ный епи­скоп, име­ни его не пом­ню. Но к нему не по­ехал мо­нах Хри­сто­фор, ибо ка­кая-то неве­до­мая си­ла увлек­ла его в Ени­сейск ко мне. «А по­че­му же ты так остол­бе­нел, уви­дев ме­ня?» – спро­сил я его. «Как бы­ло мне не остол­бе­неть?! — от­ве­тил он. — Де­сять лет то­му на­зад я ви­дел сон, ко­то­рый как сей­час пом­ню. Мне сни­лось, что я в Бо­жи­ем хра­ме, и неве­до­мый мне ар­хи­ерей ру­ко­по­ла­га­ет ме­ня во иеро­мо­на­ха. Сей­час, ко­гда Вы во­шли, я уви­дел это­го ар­хи­ерея!» Мо­нах сде­лал мне зем­ной по­клон, и за ли­тур­ги­ей я ру­ко­по­ло­жил его во иеро­мо­на­ха. Де­сять лет то­му на­зад, ко­гда он ви­дел ме­ня, я был зем­ским хи­рур­гом в го­ро­де Пе­ре­яслав­ле-За­лес­ском и ни­ко­гда не по­мыш­лял ни о свя­щен­стве, ни об ар­хи­ерей­стве. А у Бо­га в то вре­мя я уже был епи­ско­пом. Так неис­по­ве­ди­мы пу­ти Гос­под­ни».

В Ени­сей­ске свя­ти­тель ра­бо­тал в го­род­ской боль­ни­це, где бле­стя­ще вы­пол­нял хи­рур­ги­че­ские, ги­не­ко­ло­ги­че­ские, глаз­ные и дру­гие опе­ра­ции, а так­же вел боль­шой при­ем у се­бя на квар­ти­ре. Сам вла­ды­ка вспо­ми­нал: «Мой при­езд в Ени­сейск про­из­вел очень боль­шую сен­са­цию, ко­то­рая до­стиг­ла апо­гея, ко­гда я сде­лал экс­трак­цию врож­ден­ной ка­та­рак­ты трем сле­пым ма­лень­ким маль­чи­кам-бра­тьям и сде­лал их зря­чи­ми». Но воз­рас­та­ю­щая по­пуляр­ность ссыль­но­го епи­ско­па сде­ла­ла невы­но­си­мым его пре­бы­ва­ние со сто­ро­ны мест­ных вла­стей, кро­ме то­го, бла­го­да­ря ак­тив­ной про­по­вед­ни­че­ской де­я­тель­но­сти свя­ти­те­ля пра­во­слав­ное на­се­ле­ние Ени­сей­ска пе­ре­ста­ло по­се­щать об­нов­лен­че­ские церк­ви и окорм­ля­лось у свя­ти­те­ля Лу­ки. В ре­зуль­та­те из Ени­сей­ска уже мест­ные вла­сти пе­ре­пра­ви­ли ссыль­но­го в еще бо­лее глу­хой край – в Ту­ру­ханск.

По вос­по­ми­на­ни­ям свя­ти­те­ля, его встре­ти­ли очень хо­ро­шо: «В Ту­ру­хан­ске, ко­гда я вы­хо­дил из бар­жи, тол­па на­ро­да, ожи­дав­шая ме­ня, вдруг опу­сти­лась на ко­ле­ни, про­ся бла­го­сло­ве­ния. Ме­ня сра­зу же по­ме­сти­ли в квар­ти­ре вра­ча боль­ни­цы и пред­ло­жи­ли ве­сти вра­чеб­ную ра­бо­ту. Неза­дол­го до это­го врач боль­ни­цы, позд­но рас­по­знав у се­бя рак ниж­ней гу­бы, уехал в Крас­но­ярск, где ему бы­ла сде­ла­на опе­ра­ция, уже за­поз­да­лая, как ока­за­лось впо­след­ствии. В боль­ни­це оста­вал­ся фельд­шер, и вме­сте со мной при­е­ха­ла сест­ра из Крас­но­яр­ска – мо­ло­дая де­вуш­ка, толь­ко что окон­чив­шая фельд­шер­скую шко­лу и очень вол­но­вав­ша­я­ся от пер­спек­ти­вы ра­бо­тать с про­фес­со­ром. С эти­ми дву­мя по­мощ­ни­ка­ми я де­лал та­кие боль­шие опе­ра­ции, как ре­зек­ция верх­ней че­лю­сти, боль­шие чре­во­се­че­ния, ги­не­ко­ло­ги­че­ские опе­ра­ции и нема­ло глаз­ных».

Ра­бо­тая в боль­ни­це, вла­ды­ка, как и рань­ше, бла­го­слов­лял боль­ных. По вос­кре­се­ньям и празд­нич­ным дням свя­ти­тель со­вер­шал бо­го­слу­же­ния в церк­ви, ко­то­рая на­хо­ди­лась на рас­сто­я­нии чуть мень­ше ки­ло­мет­ра от боль­ни­цы, но при­хо­жане ре­ши­ли, что вы­езд ар­хи­ерея в храм дол­жен про­ис­хо­дить с боль­шим по­че­том, на по­кры­тых ков­ром са­нях. Ду­хов­ная жизнь с при­бы­ти­ем в Ту­ру­ханск свя­ти­те­ля за­мет­но ожи­ви­лась. Мест­ная об­щи­на под­чи­ня­лась Крас­но­яр­ско­му жи­во­цер­ков­но­му рас­коль­ни­че­ско­му ар­хи­ерею. Вла­ды­ка Лу­ка сво­ей про­по­ве­дью о гре­хе рас­ко­ла и нека­но­нич­но­сти об­нов­лен­че­ской церк­ви при­вел к по­ка­я­нию всю ту­ру­хан­скую паст­ву, при­со­еди­нив ее к за­кон­ной Пра­во­слав­ной Церк­ви, воз­глав­ля­е­мой Пат­ри­ар­хом-ис­по­вед­ни­ком Ти­хо­ном. Все это по­слу­жи­ло по­во­дом к даль­ней­шей вы­сыл­ке свя­ти­те­ля.

В зим­нюю сту­жу 1924–1925 го­дов ар­хи­епи­ско­па Лу­ку от­пра­ви­ли в ени­сей­скую глу­хо­мань за сот­ни ки­ло­мет­ров се­вер­нее По­ляр­но­го кру­га. Па­ла­чи, ви­ди­мо, рас­счи­ты­ва­ли на вер­ную ги­бель ссыль­но­го. Усло­вия, в ко­то­рых ока­зал­ся свя­ти­тель, бы­ли очень тя­же­лые. Это бы­ла пло­хо отап­ли­ва­е­мая в лю­тый мо­роз из­ба, с льди­на­ми вме­сто окон и ни­ко­гда не та­ю­щим сне­гом на по­лу, но и здесь свя­ти­тель был ис­тин­ным пас­ты­рем ста­да Хри­сто­ва. Вме­сте с немно­го­чис­лен­ны­ми жи­те­ля­ми по­се­ле­ния он чи­тал Еван­ге­лие, кре­стил их де­тей. Но и Пла­хи­но не ста­ло по­сто­ян­ным ме­стом ссыл­ки – свя­ти­те­ля воз­вра­ти­ли в Ту­ру­ханск, где он про­был еще во­семь ме­ся­цев. Срок ссыл­ки ис­тек в ян­ва­ре 1926 го­да, и свя­ти­тель вер­нул­ся в Крас­но­ярск на са­нях по за­мерз­ше­му Ени­сею. На про­тя­же­нии это­го длин­но­го и труд­но­го пу­ти его неиз­мен­но встре­ча­ли тол­пы на­ро­да, и он со­вер­шал бо­го­слу­же­ния в пе­ре­пол­нен­ных хра­мах, мно­го про­по­ве­до­вал.

С 1927 по 1930 год епи­скоп жил в Таш­кен­те как част­ное ли­цо, так как был ли­шен и епи­скоп­ской, и уни­вер­си­тет­ской ка­фед­ры. Он вспо­ми­нал: «За­ни­ма­ясь толь­ко при­е­мом боль­ных у се­бя на до­му, я, ко­неч­но, не пе­ре­ста­вал мо­лить­ся в Сер­ги­ев­ском хра­ме на всех бо­го­слу­же­ни­ях, вме­сте с мит­ро­по­ли­том Ар­се­ни­ем стоя в ал­та­ре». При этом вла­ды­ка не толь­ко ле­чил, но и ока­зы­вал ма­те­ри­аль­ную по­мощь неиму­щим па­ци­ен­там. Од­на­жды он при­ютил бра­та и сест­ру, отец ко­то­рых умер, а мать по­па­ла в боль­ни­цу. Вско­ре де­воч­ка ста­ла по­мо­гать ему во вра­чеб­ных при­е­мах. Вла­ды­ка по­сто­ян­но по­сы­лал ее по го­ро­ду разыс­ки­вать боль­ных бед­ня­ков. Дру­гая де­воч­ка, ко­то­рой он по­мог, вспо­ми­на­ла о бе­се­дах с епи­ско­пом Лу­кой: «Лю­бой раз­го­вор как-то сам со­бой по­во­ра­чи­вал­ся так, что мы ста­ли по­ни­мать цен­ность че­ло­ве­ка, важ­ность нрав­ствен­ной жиз­ни».

В 1930 го­ду его вновь аре­сто­ва­ли. Те­перь – по об­ви­не­нию в вы­да­че «лож­ной справ­ки о са­мо­убий­стве» про­фес­со­ра Ми­хай­лов­ско­го, ко­то­рый на­хо­дил­ся в со­сто­я­нии ду­шев­ной бо­лез­ни. Этот до­ку­мент раз­ре­шал от­пе­ва­ние, но он же по­слу­жил фор­маль­ным по­во­дом к аре­сту свя­ти­те­ля. Итог след­ствия в ОГПУ – «вы­слать в Се­вер­ный край сро­ком на 3 го­да». Вла­ды­ка Лу­ка в ав­то­био­гра­фии вспо­ми­нал ис­тин­ные при­чи­ны аре­ста: «23 ап­ре­ля 1930 го­да я был вто­рич­но аре­сто­ван. На до­про­сах я ско­ро убе­дил­ся, что от ме­ня хо­тят до­бить­ся от­ре­че­ния от свя­щен­но­го са­на». Ссыл­ку в Ар­хан­гельск сам вла­ды­ка счи­тал весь­ма лег­кой, в го­ро­де он ра­бо­тал хи­рур­гом в боль­шой ам­бу­ла­то­рии. Ссыл­ка за­кон­чи­лась в но­яб­ре 1933 го­да. Вер­нув­шись в Таш­кент, он не смог най­ти ра­бо­ты. Ме­сто вра­ча в рай­он­ной боль­ни­це ему да­ли в неболь­шом сред­не­ази­ат­ском го­род­ке Ан­ди­жан. А через год он вер­нул­ся в Таш­кент, где в го­род­ской боль­ни­це за­ве­до­вал гной­ным от­де­ле­ни­ем.

Осе­нью 1934 го­да в Мед­ги­зе вы­шло пер­вое из­да­ние кни­ги «Очер­ки гной­ной хи­рур­гии», став­шей прак­ти­че­ским по­со­би­ем для несколь­ких по­ко­ле­ний хи­рур­гов. Но не толь­ко тех­ни­че­ской сто­роне по­ста­нов­ке ди­а­гно­зов и опе­ра­тив­ным ме­то­дам ле­че­ния учит свя­ти­тель на стра­ни­цах этой кни­ги – под­лин­но че­ло­ве­че­ским от­но­ше­ни­ем к боль­но­му, хри­сти­ан­ским ми­ло­сер­ди­ем ды­шат по­доб­ные стро­ки: «При­сту­пая к опе­ра­ции, на­до иметь в ви­ду не толь­ко брюш­ную по­лость и тот ин­те­рес, ко­то­рый она мо­жет пред­ста­вить, а все­го боль­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый, к со­жа­ле­нию, так ча­сто у вра­чей име­ну­ет­ся «слу­ча­ем». Че­ло­век в смер­тель­ной тос­ке и стра­хе, серд­це у него тре­пе­щет не толь­ко в пря­мом, но и в пе­ре­нос­ном смыс­ле…». На про­тя­же­нии всей кни­ги пе­ред чи­та­те­лем про­хо­дят яр­кие об­ра­зы лю­дей с их стра­да­ни­я­ми и немо­щью. В пре­ди­сло­вии к пя­то­му из­да­нию «Очер­ков гной­ной хи­рур­гии» го­во­рит­ся, что «по сво­им на­уч­ным, кли­ни­че­ским и ли­те­ра­тур­ным до­сто­ин­ствам кни­га В.Ф. Вой­но-Ясе­нец­ко­го пред­став­ля­ет­ся уни­каль­ной, не име­ю­щей ана­ло­гов в ми­ро­вой ме­ди­цин­ской ли­те­ра­ту­ре. Скром­но на­зван­ная ав­то­ром «очер­ка­ми», она спра­вед­ли­во мо­жет счи­тать­ся «Эн­цик­ло­пе­ди­ей гной­ной хи­рур­гии» или «Эн­цик­ло­пе­ди­ей пио­ло­гии»».

В 1935–1936 го­дах епи­скоп ра­бо­тал в Таш­кен­те в Ин­сти­ту­те неот­лож­ной по­мо­щи, чи­тал лек­ции в Ин­сти­ту­те усо­вер­шен­ство­ва­ния вра­чей. Утро вла­ды­ки на­чи­на­лось в семь ча­сов с мо­лит­вы в хра­ме, где он слу­жил и про­по­ве­до­вал по вос­крес­ным и празд­нич­ным дням.

В 1937 го­ду свя­ти­те­ля Лу­ку об­ви­ни­ли в шпи­о­на­же в поль­зу ино­стран­ной раз­вед­ки. Для сфаб­ри­ко­ван­но­го де­ла необ­хо­ди­мы бы­ли лож­ные при­зна­ния, их вы­би­ва­ли из вла­ды­ки мно­го­ме­сяч­ны­ми пыт­ка­ми и из­де­ва­тель­ства­ми. Сам ар­хи­епи­скоп го­во­рил об этом так: «Был изоб­ре­тен так на­зы­ва­е­мый до­прос кон­вей­е­ром, ко­то­рый два­жды при­шлось ис­пы­тать и мне. Этот страш­ный кон­вей­ер про­дол­жал­ся непре­рыв­но день и ночь. До­пра­ши­вав­шие че­ки­сты сме­ня­ли друг дру­га, а до­пра­ши­ва­е­мо­му не да­ва­ли спать ни днем, ни но­чью. Я опять на­чал го­ло­дов­ку про­те­ста и го­ло­дал мно­го дней. Несмот­ря на это, ме­ня за­став­ля­ли сто­ять в уг­лу, но я ско­ро па­дал на пол от ис­то­ще­ния. У ме­ня на­ча­лись яр­ко вы­ра­жен­ные зри­тель­ные и так­тиль­ные гал­лю­ци­на­ции, сме­няв­шие од­на дру­гую. То мне ка­за­лось, что по ком­на­те бе­га­ют жел­тые цып­ля­та, и я ло­вил их. То я ви­дел се­бя сто­я­щим на краю огром­ной впа­ди­ны, в ко­то­рой рас­по­ло­жен це­лый го­род, яр­ко осве­щен­ный элек­три­че­ски­ми фо­на­ря­ми. Я яс­но чув­ство­вал, что под ру­ба­хой на мо­ей спине из­ви­ва­ют­ся змеи. От ме­ня неуклон­но тре­бо­ва­ли при­зна­ния в шпи­о­на­же, но в от­вет я толь­ко про­сил ука­зать, в поль­зу ка­ко­го го­су­дар­ства я шпи­о­нил. На это от­ве­тить, ко­неч­но, не мог­ли. До­прос кон­вей­е­ром про­дол­жал­ся три­на­дцать су­ток, и не раз ме­ня во­ди­ли под во­до­про­вод­ный кран, из ко­то­ро­го об­ли­ва­ли мою го­ло­ву хо­лод­ной во­дой».

Ми­ло­стью Бо­жи­ей вла­ды­ка, ко­то­ро­му к то­му вре­ме­ни бы­ло уже 60 лет, с крайне по­до­рван­ным в преды­ду­щих ссыл­ках здо­ро­вьем вы­дер­жал и эти му­че­ния. След­ствие, как и пе­ред преды­ду­щи­ми дву­мя ссыл­ка­ми, за­шло в ту­пик, по­сколь­ку свя­ти­тель не при­зна­вал лож­ные об­ви­не­ния. Но, несмот­ря на это, епи­ско­па осу­ди­ли и от­пра­ви­ли в пя­ти­лет­нюю ссыл­ку в Крас­но­яр­ский край. При­гна­ли епи­ско­па Лу­ку в се­ло Боль­шая Мур­та, рас­по­ло­жен­ное в 130 вер­стах к се­ве­ру от Крас­но­яр­ска. Там в рай­он­ной боль­ни­це свя­ти­тель раз­вил ак­тив­ную хи­рур­ги­че­скую де­я­тель­ность, а из Таш­кен­та вла­ды­ке при­сы­ла­ли мно­го ис­то­рий бо­лез­ни па­ци­ен­тов с гной­ны­ми за­боле­ва­ни­я­ми для но­во­го из­да­ния «Очер­ков гной­ной хи­рур­гии». Эта кни­га вме­сте с мо­но­гра­фи­ей «Позд­ние ре­зек­ции при ин­фи­ци­ро­ван­ных ра­не­ни­ях боль­ших су­ста­вов» ста­ла боль­шим под­спо­рьем в ра­бо­те фрон­то­вых хи­рур­гов в Ве­ли­кую Оте­че­ствен­ную вой­ну 1941–1945 го­дов.

Великая Отечественная война. Архиерейское служение в Красноярске

С на­ча­лом вой­ны с фа­шист­ской Гер­ма­ни­ей вла­ды­ка из ссыл­ки пи­шет те­ле­грам­му на имя Ка­ли­ни­на: «Я, епи­скоп Лу­ка, про­фес­сор Вой­но-Ясе­нец­кий, от­бы­ваю ссыл­ку в по­сел­ке Боль­шая Мур­та Крас­но­яр­ско­го края. Яв­ля­ясь спе­ци­а­ли­стом по гной­ной хи­рур­гии, мо­гу ока­зать по­мощь во­и­нам в усло­ви­ях фрон­та или ты­ла, там, где бу­дет мне до­ве­ре­но. Про­шу ссыл­ку мою пре­рвать и на­пра­вить в гос­пи­таль. По окон­ча­нии вой­ны го­тов вер­нуть­ся в ссыл­ку. Епи­скоп Лу­ка». Его неза­мед­ли­тель­но на­зна­чи­ли глав­ным хи­рур­гом эва­ко­гос­пи­та­ля № 15–15 в Крас­но­яр­ске. Два го­да он с пол­ной от­да­чей сам ле­чил офи­це­ров и сол­дат. «Ра­не­ные офи­це­ры и сол­да­ты очень лю­би­ли ме­ня. Ко­гда я об­хо­дил па­лат­ки по утрам, ме­ня ра­дост­но при­вет­ство­ва­ли ра­не­ные. Неко­то­рые из них, без­успеш­но опе­ри­ро­ван­ные в дру­гих гос­пи­та­лях по по­во­ду ра­не­ния в боль­ших су­ста­вах, из­ле­чен­ные мною, неиз­мен­но са­лю­то­ва­ли мне вы­со­ко под­ня­ты­ми пря­мы­ми но­га­ми», – вспо­ми­нал он. При­ез­жав­ший в гос­пи­таль ин­спек­тор про­фес­сор При­о­ров го­во­рил, что ни в од­ном из эва­ку­а­ци­он­ных гос­пи­та­лей не на­блю­да­лось по­доб­ных бле­стя­щих ре­зуль­та­тов ле­че­ния ра­не­ных, как у вла­ды­ки Лу­ки.

До 1943 го­да вла­ды­ка был ли­шен воз­мож­но­сти со­вер­шать бо­го­слу­же­ния, так как в Крас­но­яр­ске, го­ро­де с мно­го­ты­сяч­ным на­се­ле­ни­ем, по­след­нюю из мно­же­ства церк­вей за­кры­ли пе­ред вой­ной. И вот в мар­те 1943 го­да свя­ти­те­ля на­зна­чи­ли ар­хи­епи­ско­пом Крас­но­яр­ским. Он пи­сал сы­ну: «Гос­подь по­слал мне неска­зан­ную ра­дость. По­сле шест­на­дца­ти лет му­чи­тель­ной тос­ки по церк­ви и мол­ча­ния от­верз Гос­подь сно­ва уста мои. От­кры­лась ма­лень­кая цер­ковь в Ни­ко­ла­ев­ке, пред­ме­стье Крас­но­яр­ска, а я на­зна­чен ар­хи­епи­ско­пом Крас­но­яр­ским… Ко­неч­но, я бу­ду про­дол­жать ра­бо­ту в гос­пи­та­ле, к это­му нет ни­ка­ких пре­пят­ствий». При­зна­ние свя­ти­те­ля в свет­ских кру­гах рос­ло, он вспо­ми­нал: «По­чет мне боль­шой: ко­гда вхо­жу в боль­шие со­бра­ния слу­жа­щих или ко­ман­ди­ров, все вста­ют». Ко­неч­но же, вла­ды­ка знал об из­ме­не­нии от­но­ше­ния го­су­дар­ства к Церк­ви в свя­зи с вой­ной и ми­ро­вым по­ло­же­ни­ем стра­ны, но в то же вре­мя в од­ном из пи­сем сы­ну есть та­кие стро­ки: «В Крас­но­яр­ске, в «кру­гах» го­во­ри­ли обо мне: «Пусть слу­жит, это по­ли­ти­че­ски необ­хо­ди­мо». …Я пи­сал те­бе, что дан власт­ный при­каз не пре­сле­до­вать ме­ня за ре­ли­ги­оз­ные убеж­де­ния. Да­же ес­ли бы не из­ме­ни­лось столь су­ще­ствен­но по­ло­же­ние Церк­ви, ес­ли бы не за­щи­ща­ла ме­ня моя вы­со­кая на­уч­ная цен­ность, я не по­ко­ле­бал­ся бы сно­ва всту­пить на путь ак­тив­но­го слу­же­ния Церк­ви. Ибо вы, мои де­ти, не нуж­да­е­тесь в мо­ей по­мо­щи, а к тюрь­ме и ссыл­кам я при­вык и не бо­юсь их». «О, ес­ли бы ты знал, как туп и огра­ни­чен ате­изм, как жи­во и ре­аль­но об­ще­ние с Бо­гом лю­бя­щих Его…» И в дру­гом пись­ме: «Я под­лин­но и глу­бо­ко от­рек­ся от ми­ра и от вра­чеб­ной сла­вы, ко­то­рая, ко­неч­но, мог­ла бы быть очень ве­ли­ка, что те­перь для ме­ня ни­че­го не сто­ит. А в слу­же­нии Бо­гу вся моя ра­дость, вся моя жизнь, ибо глу­бо­ка моя ве­ра. Од­на­ко и вра­чеб­ной, и на­уч­ной ра­бо­ты я не на­ме­рен остав­лять».

В Крас­но­яр­ске на­ча­лась пе­ре­пис­ка свя­ти­те­ля с мит­ро­по­ли­том Сер­ги­ем Стра­го­род­ским, ко­то­рая име­ла нема­ло­важ­ное зна­че­ние для под­го­тов­ки Со­бо­ра епи­ско­пов Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви 1943 го­да для из­бра­ния Пат­ри­ар­ха всея Ру­си. Ар­хи­епи­скоп Лу­ка при­нял непо­сред­ствен­ное уча­стие в со­став­ле­нии до­ку­мен­тов Со­бо­ра. Он был чле­ном Свя­щен­но­го Си­но­да.

Тамбовская епархия

Крас­но­яр­ская ссыл­ка за­кон­чи­лась в кон­це 1943 го­да. Свя­ти­те­ля сра­зу же на­зна­чи­ли ар­хи­епи­ско­пом Там­бов­ской епар­хии, где он в те­че­ние двух лет од­новре­мен­но ра­бо­тал хи­рур­гом в гос­пи­та­лях и слу­жил в церк­ви. В управ­ле­нии епар­хи­ей ар­хи­епи­скоп Лу­ка сра­зу столк­нул­ся со мно­же­ством труд­но­стей. Там­бов­ский храм, дол­гие го­ды со­дер­жав­ший под сво­ей кров­лей ра­бо­чие об­ще­жи­тия, до­ве­ден был до по­след­ней сте­пе­ни за­пу­сте­ния. Оби­та­те­ли его рас­ко­ло­ли ико­ны, сло­ма­ли и вы­бро­си­ли ико­но­стас, ис­пи­са­ли сте­ны ру­га­тель­ства­ми. Вла­ды­ка Лу­ка без жа­лоб при­нял на­сле­дие ате­и­стов, на­чал ре­мон­ти­ро­вать храм, со­би­рать при­чт, ве­сти служ­бы, про­дол­жая и вра­чеб­ную ра­бо­ту, ко­то­рой ока­за­лось еще боль­ше, чем в Крас­но­яр­ске. На по­пе­че­нии Там­бов­ско­го ар­хи­епи­ско­па те­перь на­хо­ди­лось 150 гос­пи­та­лей, от 500 до 1000 ко­ек в каж­дом. Так­же он кон­суль­ти­ро­вал хи­рур­ги­че­ские от­де­ле­ния боль­шой го­род­ской боль­ни­цы. Вла­ды­ка Лу­ка по-преж­не­му был го­тов ра­бо­тать сут­ка­ми, несмот­ря на то, что ему бы­ло уже под 70. В пись­ме сы­ну он пи­сал: «При­во­дим цер­ковь в бла­го­леп­ный вид… Ра­бо­та в гос­пи­та­ле идет от­лич­но… Чи­таю лек­ции вра­чам о гной­ных арт­ри­тах… Сво­бод­ных дней по­чти нет. По суб­бо­там два ча­са при­ни­маю в по­ли­кли­ни­ке. До­ма не при­ни­маю, ибо это уже со­всем непо­силь­но для ме­ня. Но боль­ные, осо­бен­но де­ре­вен­ские, при­ез­жа­ю­щие из­да­ле­ка, это­го не по­ни­ма­ют и на­зы­ва­ют ме­ня без­жа­лост­ным ар­хи­ере­ем. Это очень тя­же­ло для ме­ня. При­дет­ся в ис­клю­чи­тель­ных слу­ча­ях и на до­му при­ни­мать».

«Моя слава – большое торжество для Церкви…»

В кон­це 1945 го­да вла­ды­ку и его сек­ре­та­ря при­гла­си­ли в обл­ис­пол­ком, чтобы вру­чить им ме­да­ли «За доб­лест­ный труд в Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войне 1941–1945 гг.». По­сле вру­че­ния ме­да­лей пред­се­да­тель ска­зал, что хо­тя труд Вой­но-Ясе­нец­ко­го как кон­суль­тан­та эва­ко­гос­пи­та­ля за­вер­шен (гос­пи­та­ли эти осе­нью 1944 го­да по­ки­ну­ли Там­бов и дви­ну­лись даль­ше на за­пад), но он на­де­ет­ся, что про­фес­сор и впредь бу­дет де­лить­ся сво­им боль­шим опы­том с ме­ди­ка­ми го­ро­да. Ар­хи­епи­скоп Лу­ка от­ве­тил ему сле­ду­ю­щее: «Я учил и го­тов учить вра­чей то­му, что знаю; я вер­нул жизнь и здо­ро­вье сот­ням, а мо­жет быть, и ты­ся­чам ра­не­ных и на­вер­ня­ка по­мог бы еще мно­гим, ес­ли бы вы (он под­черк­нул это «вы», да­вая по­нять слу­ша­те­лям, что при­да­ет сло­ву ши­ро­кий смысл) не схва­ти­ли ме­ня ни за что ни про что и не тас­ка­ли бы один­на­дцать лет по остро­гам и ссыл­кам. Вот сколь­ко вре­ме­ни по­те­ря­но и сколь­ко лю­дей не спа­се­но от­нюдь не по мо­ей во­ле». У об­ласт­но­го на­чаль­ства эти сло­ва вы­зва­ли шок. Ка­кое-то вре­мя в пре­зи­ди­у­ме и в за­ле ца­ри­ла тя­гост­ная ти­ши­на. Кое-как при­дя в се­бя, пред­се­да­тель за­ле­пе­тал, что про­шлое по­ра-де за­быть, а жить на­до на­сто­я­щим и бу­ду­щим. И тут сно­ва раз­дал­ся ба­со­ви­тый го­лос вла­ды­ки Лу­ки: «Ну нет уж, из­ви­ни­те, не за­бу­ду ни­ко­гда!».

За опуб­ли­ко­ван­ные тру­ды «Очер­ки гной­ной хи­рур­гии» и «Позд­ние ре­зек­ции при ин­фи­ци­ро­ван­ных ра­не­ни­ях боль­ших су­ста­вов» вла­ды­ке при­су­ди­ли Ста­лин­скую пре­мию I сте­пе­ни с де­неж­ным воз­на­граж­де­ни­ем. Его он по­жерт­во­вал си­ро­там и вдо­вам во­и­нов, пав­ших в Оте­че­ствен­ной войне. «Мно­же­ство по­здрав­ле­ний ото­всю­ду, – пи­сал вла­ды­ка Лу­ка по­сле по­лу­че­ния пре­мии. – Пат­ри­арх, мит­ро­по­ли­ты, ар­хи­ереи, Кар­пов (Пред­се­да­тель Со­ве­та по де­лам РПЦ), Ми­тярев, Тре­тья­ков, Ака­де­мия ме­ди­цин­ских на­ук, Ко­ми­тет по де­лам выс­шей шко­лы, Бо­го­слов­ский ин­сти­тут, про­фес­со­ра и проч., и проч. Пре­воз­но­сят чрез­вы­чай­но… Моя сла­ва – боль­шое тор­же­ство для Церк­ви, как те­ле­гра­фи­ро­вал Пат­ри­арх». Это и бы­ло са­мой боль­шой на­гра­дой для вла­ды­ки Лу­ки – сла­ва ма­те­ри Церк­ви, за ко­то­рую он го­тов был пре­тер­петь лю­бые му­че­ния и да­же смерть. Вла­ды­ка Лу­ка счи­тал, что его на­уч­ный труд при­вле­чет к пра­во­сла­вию мно­гих ин­тел­ли­ген­тов. Так оно и бы­ло. В од­ной пе­ре­да­че ра­дио­стан­ции Би-Би-Си то­го вре­ме­ни со­об­ща­лось, что груп­па фран­цуз­ских юно­шей и де­ву­шек пе­ре­шла в пра­во­сла­вие, со­слав­шись в сво­ей де­кла­ра­ции на хри­сти­ан­ских уче­ных в СССР – Ива­на Пав­ло­ва, Вла­ди­ми­ра Фила­то­ва и ар­хи­епи­ско­па Лу­ку (Вой­но-Ясе­нец­ко­го). «Се­го­дня под­твер­ди­лось мое мне­ние, что я нема­лый ко­зырь для на­ше­го пра­ви­тель­ства, – пи­сал вла­ды­ка Лу­ка сы­ну. – При­е­хал спе­ци­аль­но по­слан­ный кор­ре­спон­дент ТАСС, чтобы сде­лать с ме­ня порт­ре­ты для за­гра­нич­ной пе­ча­ти. А рань­ше из Пат­ри­ар­хии про­си­ли при­слать био­гра­фию для жур­на­ла Пат­ри­ар­хии и для Ин­форм­бю­ро. Два здеш­них ху­дож­ни­ка пи­шут мои порт­ре­ты. Толь­ко что вер­нув­ший­ся из Аме­ри­ки Яро­слав­ский ар­хи­епи­скоп уже чи­тал там в га­зе­тах со­об­ще­ния обо мне как об ар­хи­епи­ско­пе – ла­у­ре­а­те Ста­лин­ской пре­мии… Зав­тра при­е­дет из Моск­вы скуль­птор ле­пить мой бюст…».

За боль­шие за­слу­ги пе­ред Рус­ской Цер­ко­вью ар­хи­епи­скоп Там­бов­ский и Ми­чу­рин­ский Лу­ка в фев­ра­ле 1945 го­да был на­граж­ден Пат­ри­ар­хом Алек­си­ем (Си­ман­ским) пра­вом но­ше­ния брил­ли­ан­то­во­го кре­ста на кло­бу­ке. Это бы­ла выс­шая ар­хи­ерей­ская на­гра­да. В эти же го­ды (1945–1947) свя­ти­тель пи­шет бо­го­слов­ский труд «Дух, ду­ша и те­ло», ко­то­рый счи­тал глав­ным тру­дом сво­ей жиз­ни (эта кни­га бы­ла из­да­на толь­ко в 1992 го­ду). «Дух, ду­ша и те­ло» яв­ля­ет­ся тру­дом апо­ло­ге­ти­че­ским, на­прав­лен­ным к ма­те­ри­а­ли­сти­че­ски на­стро­ен­ной ин­тел­ли­ген­ции. По­это­му вза­и­мо­от­но­ше­ния ду­ха, ду­ши и те­ла свя­ти­тель рас­смат­ри­вал с точ­ки зре­ния на­у­ки: физи­ки и ме­ди­ци­ны; под­во­дил под свои вы­клад­ки фило­соф­ское обос­но­ва­ние, а вы­во­ды его зи­ждут­ся на ос­но­ва­тель­ной ба­зе Свя­щен­но­го Пи­са­ния. Вме­сте с чи­та­те­лем свя­ти­тель Лу­ка про­хо­дит путь от зна­ния к ве­ре – в от­ли­чие от то­го, как вос­при­ни­ма­ет мир ве­ру­ю­щий че­ло­век, идя от ве­ры к зна­ни­ям. Для са­мо­го свя­ти­те­ля Лу­ки, круп­но­го уче­но­го и бо­го­сло­ва, не бы­ло раз­ры­ва ве­ры и ра­зу­ма, на­у­ки и ре­ли­гии, и Бо­жий мир вос­при­ни­мал­ся им как це­лое. От­сю­да и его по­треб­ность как та­лант­ли­во­го уче­но­го и че­ло­ве­ка, на­де­лен­но­го бла­го­да­тью ве­ры, дать свое це­лост­ное ви­де­ние ми­ра и че­ло­ве­ка для сле­ду­ю­щих по­ко­ле­ний.

В на­сто­я­щее вре­мя в Там­бо­ве от­крыт му­зей ис­то­рии ме­ди­ци­ны, в ос­но­ве экс­по­зи­ции ко­то­ро­го пред­став­ле­ны фо­то­гра­фии свя­ти­те­ля Лу­ки, его до­ку­мен­ты, лич­ные ве­щи, хи­рур­ги­че­ские ин­стру­мен­ты, при­жиз­нен­ные из­да­ния на­уч­ных ра­бот, тек­сты про­по­ве­дей. Там­бов­ская го­род­ская боль­ни­ца но­сит имя свя­ти­те­ля Лу­ки (Вой­но-Ясе­нец­ко­го). В 1993 го­ду боль­ни­цу освя­тил Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий II. На тер­ри­то­рии боль­ни­цы уста­нов­лен па­мят­ник про­фес­со­ру ме­ди­ци­ны ар­хи­епи­ско­пу Лу­ке.

Крымская епархия

В свя­зи с на­зна­че­ни­ем на Сим­фе­ро­поль­скую и Крым­скую ка­фед­ру 26 мая 1946 го­да вла­ды­ка пе­ре­ехал в Сим­фе­ро­поль. Сам свя­ти­тель вспо­ми­нал: «В мае 1946 го­да я был пе­ре­ве­ден на долж­ность ар­хи­епи­ско­па Сим­фе­ро­поль­ско­го и Крым­ско­го. Сту­ден­че­ская мо­ло­дежь от­пра­ви­лась встре­чать ме­ня на вок­зал с цве­та­ми, но встре­ча не уда­лась, так как я при­ле­тел на са­мо­ле­те. Это бы­ло 26 мая 1946 го­да».

В Сим­фе­ро­по­ле, в от­ли­чие от дру­гих го­ро­дов, свя­ти­те­лю Лу­ке не да­ли воз­мож­но­сти за­ни­мать­ся ле­че­ни­ем боль­ных и на­уч­ной де­я­тель­но­стью, хо­тя он и про­дол­жал при­ни­мать без­воз­мезд­но боль­ных на до­му. Несколь­ко раз вла­ды­ка вы­сту­пал с чте­ни­ем лек­ций и до­кла­дов по во­про­сам гной­ной хи­рур­гии в раз­ных ме­стах Кры­ма, но рост его по­пуляр­но­сти обес­по­ко­ил пар­тий­ные ор­га­ны. На до­кла­дах свя­ти­те­ля ате­и­сти­че­ски на­стро­ен­ные про­фес­со­ра тре­бо­ва­ли, чтобы вла­ды­ка вы­сту­пал в граж­дан­ской одеж­де. Узнав это, свя­ти­тель Лу­ка ска­зал: «Что им да­лась моя ря­са, не все ли рав­но, как я одет и что на мне, я же не чи­таю вра­чам лек­ции по бо­го­слов­ским на­у­кам, а толь­ко по во­про­сам хи­рур­гии».

В ре­зуль­та­те сло­жив­шей­ся си­ту­а­ции свя­ти­тель Лу­ка ре­шил оста­вить ак­тив­ную ме­ди­цин­скую де­я­тель­ность и на­пра­вить все си­лы на управ­ле­ние епар­хи­ей, ко­то­рая по­сле вой­ны бы­ла в пол­ном упад­ке. Несмот­ря на пре­клон­ный воз­раст и по­до­рван­ное де­ся­ти­ле­ти­я­ми ссы­лок и тю­рем здо­ро­вье (в част­но­сти, ча­стич­ную по­те­рю зре­ния), свя­ти­тель ча­сто сам ез­дил по при­хо­дам для озна­ком­ле­ния с при­ход­ской об­щи­ной и со­сто­я­ни­ем хра­мов.

Так, на­при­мер, в 1947 го­ду вла­ды­ка объ­е­хал 50 при­хо­дов епар­хии из 58, по­всю­ду слу­жил и про­по­ве­до­вал. В от­че­те за этот год свя­ти­тель пи­сал о том, что Крым­ская епар­хия од­на из са­мых бед­ных: бы­то­вые усло­вия мно­гих свя­щен­ни­ков пла­чев­ны и нетер­пи­мы, их до­хо­ды ме­нее чем ни­щен­ские. У свя­щен­ни­ка ял­тин­ской церк­ви сум­ма до­хо­дов ед­ва по­кры­ва­ла скром­ный пост­ный стол, а на одеж­ду и обувь ни­че­го не оста­ва­лось. Мно­гие свя­щен­ни­ки вслед­ствие та­ко­го по­ло­же­ния вы­нуж­де­ны бы­ли на­ни­мать­ся на тя­же­лые чер­ные ра­бо­ты. Жи­лищ­ные усло­вия ду­хо­вен­ства так­же бы­ли до­воль­но тя­же­лы­ми. Сре­ди цер­ков­ных ста­рост бы­ло мно­го во­ров, рас­хи­щав­ших цер­ков­ные до­хо­ды. По от­зы­вам крым­ских ста­ро­жи­лов, ре­ли­ги­оз­ность рус­ско­го на­се­ле­ния Кры­ма все­гда бы­ла низ­кая, и церк­ви под­дер­жи­ва­лись глав­ным об­ра­зом гре­ка­ми и бол­га­ра­ми, ко­то­рые во вре­мя вой­ны бы­ли вы­се­ле­ны из Кры­ма. Ве­ру­ю­щих от­вле­ка­ли от Церк­ви за­пре­ще­ни­ем учи­те­лям и школь­ни­кам хо­дить в храм. Над школь­ни­ка­ми, по­се­щав­ши­ми церк­ви, из­де­ва­лись, на ро­ди­тель­ских со­бра­ни­ях вся­че­ски вы­сме­и­ва­лись ве­ру­ю­щие. Пло­хо об­сто­я­ли де­ла с церк­ва­ми Крым­ской епар­хии. Упол­но­мо­чен­ные по де­лам ре­ли­гии пи­са­ли о том, что мно­гие церк­ви в Кры­му дав­но бы пе­ре­ста­ли су­ще­ство­вать, ес­ли бы ар­хи­епи­скоп Лу­ка не под­дер­жи­вал их ма­те­ри­аль­но, не пе­ре­во­дил бы свя­щен­ни­ков в пу­сту­ю­щие хра­мы. Но по­ло­же­ние с кад­ра­ми в епар­хии бы­ло ка­та­стро­фи­че­ское, свя­щен­ни­ков не хва­та­ло. Свя­щен­ни­ков же из дру­гих епар­хий в Кры­му не про­пи­сы­ва­ли, и они вы­нуж­де­ны бы­ли уез­жать, ду­хов­ных школ в епар­хии не бы­ло, и бо­го­слов­ский уро­вень под­го­тов­ки свя­щен­но­слу­жи­те­лей остав­лял же­лать луч­ше­го.

С по­мо­щью ука­зов свя­ти­тель ста­рал­ся по­вы­сить ду­хов­ный уро­вень свя­щен­но­слу­жи­те­лей, да­вая рас­по­ря­же­ние слу­жить еже­днев­но да­же в сель­ских хра­мах. «Ес­ли бу­дет знать ве­ру­ю­щий на­род, что каж­дое утро от­крыт храм, что да­же при невоз­мож­но­сти еже­днев­но со­вер­шать в нем Бо­же­ствен­ную ли­тур­гию чи­та­ют­ся в нем ча­сы и слу­жит­ся обед­ни­ца, то си­ла Бо­жия упро­чит бла­го­че­стие, при­вле­чет в хра­мы все боль­ше лю­дей, ви­дя­щих, что свя­щен­ник каж­дый день мо­лит­ся о них», – пи­сал свя­ти­тель ду­хо­вен­ству епар­хии.

В го­ды управ­ле­ния Крым­ской епар­хи­ей Вы­со­ко­прео­свя­щен­ней­ший Лу­ка про­из­нес боль­шую часть сво­их про­по­ве­дей. Он на­чал про­по­ве­до­вать еще в Таш­кен­те, но по при­чине аре­ста и ссыл­ки мно­гие го­ды вы­нуж­ден был мол­чать. Од­на­ко с вес­ны 1943 го­да, ко­гда в Крас­но­яр­ске от­крыл­ся храм, и до кон­ца жиз­ни ар­хи­епи­скоп Лу­ка про­по­ве­до­вал неустан­но: пи­сал про­по­ве­ди, про­из­но­сил их, пра­вил, рас­сы­лал лист­ки с тек­стом по го­ро­дам стра­ны. «Счи­таю сво­ей глав­ной ар­хи­ерей­ской обя­зан­но­стью вез­де и всю­ду про­по­ве­до­вать о Хри­сте», – го­во­рил он. По тем вре­ме­нам про­по­ве­ди ар­хи­пас­ты­ря бы­ли очень сме­лы­ми. Он от­кры­то и без­бо­яз­нен­но вы­ска­зы­вал свои мыс­ли по ак­ту­аль­ным во­про­сам: «Те­перь у нас Цер­ковь от­де­ле­на от го­су­дар­ства. Это хо­ро­шо, что го­су­дар­ство не вме­ши­ва­ет­ся в де­ла Церк­ви, но в преж­нее вре­мя Цер­ковь бы­ла в ру­ках пра­ви­тель­ства, ца­ря, а царь был ре­ли­ги­оз­ным, он стро­ил церк­ви, а те­перь та­ко­го пра­ви­тель­ства нет. На­ше пра­ви­тель­ство ате­и­сти­че­ское, неве­ру­ю­щее. Оста­лась те­перь гор­сточ­ка ве­ру­ю­щих рус­ских лю­дей, и тер­пят без­за­ко­ния дру­гие… Вы ска­же­те, пра­ви­тель­ство вам, хри­сти­а­нам, на­нес­ло вред. Ну что же, да, на­нес­ло. А вспом­ни­те древ­ние вре­ме­на, ко­гда ру­чья­ми ли­лась кровь хри­сти­ан за на­шу ве­ру. Этим толь­ко и укреп­ля­ет­ся хри­сти­ан­ская ве­ра. Это все от Бо­га».

Про­по­ве­ди свя­ти­те­ля со­став­ля­ют 12 то­мов. В 1957 го­ду в Мос­ков­ской Ду­хов­ной Ака­де­мии бы­ла со­зда­на спе­ци­аль­ная ко­мис­сия под пред­се­да­тель­ством про­фес­со­ра го­миле­ти­ки про­то­и­е­рея Алек­сандра Ве­теле­ва для изу­че­ния про­по­ве­дей свя­ти­те­ля Лу­ки. В за­клю­че­нии ко­мис­сии бы­ло ска­за­но, что про­по­ве­ди ар­хи­епи­ско­па Лу­ки, его труд «Дух, ду­ша и те­ло» пред­став­ля­ют ис­клю­чи­тель­ное яв­ле­ние в совре­мен­ной цер­ков­но-бо­го­слов­ской ли­те­ра­ту­ре, а свя­ти­тель был удо­сто­ен зва­ния по­чет­но­го чле­на Мос­ков­ской Ду­хов­ной Ака­де­мии. Сам свя­ти­тель пи­сал, что про­по­ве­дя­ми бу­дут поль­зо­вать­ся толь­ко в биб­лио­те­ке Ака­де­мии, они не уви­дят свет до из­ме­не­ния от­но­ше­ния пра­ви­тель­ства к Церк­ви. В на­ши дни, к ве­ли­кой ра­до­сти ве­ру­ю­щих, тру­ды свя­ти­те­ля ста­ли до­ступ­ны ши­ро­ко­му кру­гу чи­та­те­лей.

В 1958 го­ду вла­ды­ка Лу­ка пол­но­стью ослеп. Несмот­ря на это, до кон­ца жиз­ни он про­дол­жал ар­хи­ерей­скую служ­бу, вы­сту­пал с про­по­ве­дя­ми пе­ред при­хо­жа­на­ми и на­столь­ко точ­но ис­пол­нял все де­та­ли служ­бы, что ни­кто не мог до­га­дать­ся о сле­по­те пас­ты­ря.

Блаженная кончина святителя Божия

11 июня 1961 го­да, в день всех свя­тых, в зем­ле Рос­сий­ской про­си­яв­ших, ар­хи­епи­скоп Лу­ка скон­чал­ся. Про­щать­ся с ве­ли­ким ар­хи­ере­ем вы­шел весь го­род: лю­ди за­пол­ни­ли кры­ши, бал­ко­ны, си­де­ли да­же на де­ре­вьях. Огром­ная про­цес­сия в те­че­ние несколь­ких ча­сов про­во­жа­ла сво­е­го пас­ты­ря под пе­ние «Свя­тый Бо­же, Свя­тый Креп­кий, Свя­тый Без­смерт­ный, по­ми­луй нас!» через весь го­род. Его по­хо­ро­ни­ли на ма­лень­ком цер­ков­ном клад­би­ще при Все­х­свят­ском хра­ме Сим­фе­ро­по­ля, ку­да позд­нее еже­днев­но при­ез­жа­ли и при­хо­ди­ли род­ствен­ни­ки и пра­во­слав­ные стран­ни­ки, боль­ные, ищу­щие ис­це­ле­ния, – и каж­дый по­лу­чал ис­ко­мое. Ар­хи­пас­тырь и по­сле смер­ти сво­ей Свя­тым Ду­хом про­дол­жал ис­це­лять лю­дей, о чем со­бра­ны мно­го­чис­лен­ные уст­ные и пись­мен­ные сви­де­тель­ства.

По­чти 35 лет мо­щи свя­то­го по­ко­и­лись в зем­ле.

22 но­яб­ря 1995 го­да ар­хи­епи­скоп Сим­фе­ро­поль­ский и Крым­ский Лу­ка был при­чис­лен Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью к ли­ку мест­но­чти­мых свя­тых Кры­ма. Его мо­щи бы­ли пе­ре­не­се­ны в ка­фед­раль­ный Свя­то-Тро­иц­кий со­бор Сим­фе­ро­по­ля 17–20 мар­та 1996 го­да. На па­ни­хи­де Вы­со­ко­прео­свя­щен­ней­ший вла­ды­ка Ла­зарь, ар­хи­епи­скоп Сим­фе­ро­поль­ский и Крым­ский, от­ме­тил: «Впер­вые на Крым­ской зем­ле про­ис­хо­дит со­бы­тие ис­клю­чи­тель­ной важ­но­сти. Яр­кая лич­ность ар­хи­епи­ско­па Лу­ки (Вой­но-Ясе­нец­ко­го) ви­дит­ся нам се­го­дня спа­си­тель­ным ма­я­ком, к ко­то­ро­му каж­дый из нас дол­жен на­прав­лять свой взор, по ко­то­ро­му долж­ны ори­ен­ти­ро­вать­ся об­ще­ствен­ные си­лы, ищу­щие воз­рож­де­ния на­ше­го на­ро­да».

В крест­ном хо­де от мо­ги­лы до ка­фед­раль­но­го со­бо­ра участ­во­ва­ло око­ло 40 ты­сяч че­ло­век. В Сим­фе­ро­поль­ской и Крым­ской епар­хии тор­же­ство про­слав­ле­ния свя­ти­те­ля Крым­ско­го Лу­ки со­сто­я­лось 24–25 мая 1996 го­да.

В 2000 го­ду на Юби­лей­ном Ар­хи­ерей­ском Со­бо­ре свя­ти­тель Лу­ка (Вой­но-Ясе­нец­кий) был про­слав­лен в ли­ке свя­тых но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков Рос­сий­ских для об­ще­цер­ков­но­го по­чи­та­ния. Па­мять ему уста­нов­ле­на 11 июня, а так­же 25 ян­ва­ря (7 фев­ра­ля) – вме­сте со свя­ты­ми но­во­му­че­ни­ка­ми и ис­по­вед­ни­ка­ми Рос­сий­ски­ми и 15 (28 де­каб­ря) – со­бор всех Крым­ских свя­тых.

В Сим­фе­ро­по­ле, в пар­ке, ко­то­рый но­сит имя свя­ти­те­ля Лу­ки (Вой­но-Ясе­нец­ко­го), уста­нов­лен па­мят­ник свя­то­му. В ар­хи­ерей­ском до­ме, где жил и тру­дил­ся свя­ти­тель Лу­ка с 1946 по 1961 год, на­хо­дит­ся ча­сов­ня. Ве­ру­ю­щие гре­ки в бла­го­дар­ность за ис­це­ле­ние от бо­лез­ней по мо­лит­вам свя­то­го по­жерт­во­ва­ли на из­го­тов­ле­ние ра­ки для мо­щей свя­ти­те­ля 300 ки­ло­грам­мов се­реб­ра.

По­двиг свя­ти­те­ля Лу­ки – по­двиг рев­ност­но­го сто­я­ния в пра­во­слав­ной ве­ре в смут­ную эпо­ху яв­ных и тай­ных пе­ре­рож­де­ний – ныне осо­бен­но ак­туа­лен. И мно­гие из нас се­го­дня с на­деж­дой и лю­бо­вью про­из­не­сут: «Свя­ти­те­лю от­че Лу­ко, мо­ли Бо­га о нас!».

О, всеблаже́нный испове́дниче, святи́телю о́тче на́ш Луко́, вели́кий уго́дниче Христо́в. Со умиле́нием прикло́ньше коле́на серде́ц на́ших, и припа́дая к ра́це честны́х и многоцеле́бных моще́й твои́х, я́коже ча́да отца́ мо́лим тя́ всеусе́рдно: услы́ши на́с гре́шных и принеси́ моли́тву на́шу к Ми́лостивому и Человеколюби́вому Бо́гу. Ему́же ты́ ны́не в ра́дости святы́х и с ли́ки а́нгел предстои́ши. Ве́руем бо, я́ко ты́ лю́биши ны́ то́ю же любо́вию, е́юже вся́ бли́жния возлюби́л еси́, пребыва́я на земли́. Испроси́ у Христа́ Бо́га на́шего, да утверди́т ча́д Свои́х в ду́хе пра́выя ве́ры и благоче́стия: па́стырям да да́ст святу́ю ре́вность и попече́ние о спасе́нии вве́ренных и́м люде́й: пра́во ве́рующия соблюда́ти, сла́быя и немощны́я в ве́ре укрепля́ти, неве́дущия наставля́ти, проти́вныя облича́ти. Все́м на́м пода́й да́р коему́ждо благопотре́бен, и вся́ я́же к жи́зни вре́менней и к ве́чному спасе́нию поле́зная. Градо́в на́ших утвержде́ние, земли́ плодоно́сие, от гла́да и па́губы избавле́ние. Скорбя́щим утеше́ние, неду́гующим исцеле́ние, заблу́ждшим на пу́ть и́стины возвраще́ние, роди́телем благослове́ние, ча́дам в стра́хе Госпо́днем воспита́ние и науче́ние, си́рым и убо́гим по́мощь и заступле́ние. Пода́ждь на́м все́м твое́ архипа́стырское благослове́ние, да таково́е моли́твенное хода́тайство иму́щи, изба́вимся от ко́зней лука́ваго и избе́гнем вся́кия вражды́ и нестрое́ний, ересе́й и раско́лов. Наста́ви на́с на пу́ть, веду́щий в селе́ния пра́ведных, и моли́ о на́с всеси́льнаго Бо́га, да в ве́чней жи́зни сподо́бимся с тобо́ю непреста́нно сла́вити Единосу́щную и Неразде́льную Тро́ицу, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха. Ами́нь.